Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Донна расправила плечи и вытянула обнаженную руку вперед.

Луна безжалостно высветила грубые, стянутые багровые рубцы, рваные следы старого, глубокого ожога, который иссиня-белой полосой перекручивал кожу от самого запястья до локтя.

Уродство, которое она носила как плату за мгновения счастья с ним.

Ратибор замер.

Донна, не готовая увидеть в его глазах тяжелое отвращение или брезгливость, к которой привыкла за годы, уже хотела зажмуриться. Но Лютый не отвел взгляд. Он смотрел на эти шрамы неотрывно, впиваясь глазами в ее боль.

Князь шагнул к ней вплотную, обдав жаром своего израненного, дышащего предрассветной сечей тела. Его тяжелая, мозолистая ладонь, испачканная болотным илом, поднялась и коснулась ее изуродованной руки. Широкие и жесткие пальцы легли на рубцы с удивительной бережностью, но с такой сокрушительной, голодной силой, что Донна тихо, гортанно охнула.

— Открой лицо, — выдохнул он ей прямо в губы через разделявшее их черное покрывало, и его блуждающий взгляд поднялся к глазам.

Горло перехватило душным спазмом, но Донна упрямо удержала его руку у самого своего подбородка. Ее пальцы мелко дрожали, но взгляд оставался ледяным и зрячим.

— Лицо подождет, князь, — тихо, с глубокой хрипотцой ответила она, кивая на его левое плечо. — У тебя рана. Кровь до сих пор идет. Нужно перевязать. Враг всегда смотрит не на меч, а на руку, которая его держит. Не дай врагу решить, что Волк истекает кровью. Садись к огню.

Ратибор глухо хмыкнул, но подчинился. Эта практическая, суровая правда подействовала на него сильнее любых уговоров. Он тяжело опустился на дубовую лавку возле затухающего очага и начал стягивать кольчугу.

Донна скользнула к кадушке с дождевой водой, принесенной сюда заранее.

Напряжение в каморке стало звеняще невыносимым. Каждое ее прикосновение к ткани его окровавленной рубахи, каждый шаг босых ног по прохладным дубовым плахам отзывался в полумраке гулким эхом.

Она оказалась теперь лицом к лицу с его яростью.

Оторвав чистый кусок льняного полотна, Донна смочила его ледяной водой и принялась осторожно промокать рану на его предплечье.

Ратибор сидел неподвижно, закинув голову и шумно дыша через нос. Когда полотно коснулось рвано-рубленых краев раны, оставленной лесным топором, на его скулах лишь яростнее заходили желваки.

Донна бережно, сантиметр за сантиметром, смывала черную болотную грязь и липкую кровь с крепкой, покрытой шрамами кожи Ратибора. Ее пальцы то и дело случайно касались его широкой груди, горячего плеча, и в эти мгновения оба они замирали, едва дыша.

Ни он, ни она не говорили.

В каморке слышалось только его тяжелое дыхание, редкий треск углей и влажный звук полотна, скользящего по ране. Донна чувствовала жар его кожи даже там, где не касалась его. Князь — ее пальцы даже тогда, когда она уже успевала отнять руку.

После этой ночи, крови, предательства и близкой смерти между ними больше не оставалось ни княжеских стен, ни засовов, ни прежней выученной осторожности. Все, что они столько времени держали в узде, теперь ходило рядом, тяжелое, горячее, как все древние инстинкты, и оба понимали: стоит одному сделать неверное движение — и эта сила сорвется.

Она достала из берестяного коробца сушеные лекарства. Рана была глубокой, и Донна принялась щедро присыпать ее сероватым порошком измельченной ивовой коры, унимающей жар, и прикладывать волокна мягкого болотного мха, который мгновенно впитывал остатки сукровицы. Чтобы затянуть края, она аккуратно смазала кожу вокруг раны густой, пахнущей хвоей сосновой живицей.

Ратибор резко перехватил ее запястье, когда она начала туго затягивать чистую полотняную повязку. Его пальцы обожгли ее кожу.

— Доброгаст хитер, хорошо, что ты не дала мне отправить его с сыном, — выдохнул он ей прямо в губы, покрытые черной тканью.

Глаза князя полыхнули в полумраке лютым огнем.

— Он думал, лесные люди кончат меня здесь, у валуна, до первых петухов. А на рассвете он въедет в ворота как спаситель — заберет ладьи со смолой и отдаст их югу. Но он плохо знает князя волков. И ту, что теперь стоит за его спиной.

Донна молча затянула последний узел на полотняной повязке.

Напряжение, державшее их на грани всю эту душную предрассветную ночь, достигло предела. Она хотела отстраниться, опустить руки и сделать шаг назад, в тень, скрывая свою полуодетую наготу под тонким покрывалом.

Но Ратибор не пустил.

Он рывком перехватил ее левую руку, которую она всегда раньше прятала под плотными длинными рукавами, стянутыми браслетами. Его широкие, мозолистые пальцы сжались на ее запястье до боли, намертво фиксируя в полосе сияющего лунного света, сливающегося с искрами от очага.

Князь потянул ее на себя, заставляя Донну почти упасть, но она застыла, ухватившись за его здоровое плечо и оставаясь в стороне от жара его дикой, первобытной породы, распаленной опасностью смерти.

Князь встал, и теперь они снова стояли друг напротив друга так, как в первый раз, когда он открыл засов двери между своим покоем и ее каморкой.

Только теперь между ними уже не было той прежней темноты.

Была луна. Была кровь. Была ее изуродованная рука в его ладони. Было его горячее дыхание у самой ткани, закрывавшей ее лицо.

И было то, что оба слишком долго называли властью, долгом, нуждой, страхом — чем угодно, только не правдой.

— Меня тянет к тебе так, будто я уже горел в этом огне, — гортанно, выжигая дыханием черную ткань на ее губах, произнес Лютый, и в его глазах больше не было злости боевой сечи, только вековая, застарелая боль.

Донна замерла, боясь сделать вдох, чувствуя, как его взгляд обжигает спрятанные под тканью рубцы шрамов, будто он видел их даже сквозь черноту. Она хотела отвернуться, спрятаться в привычную тень, но не смогла. Только пальцы сильнее сжались на краю покрывала.

А Ратибор выдохнул едва слышным, обжигающим шепотом:

— Я не боюсь того, что ты прячешь.

Глава 31. Своя игра

Анна распахнула глаза, тяжело и глубоко дыша. За окном старого дома ее детства занимался тихий, прозрачный август. Ночной ливень утих, оставив после себя лишь тяжелую, редкую капель по стеклам да сизый туман, лениво ползущий над камышами Ясельды.

Анна полежала несколько минут без движения под новым клетчатым одеялом, прислушиваясь к утренней тишине. Далеко над Диким болотом глухо, едва слышно выдохнула выпь, но этот звук больше не царапал нервы.

Она медленно поднялась, обвела взглядом простое убранство комнаты и босыми ногами прошла по чисто вымытым вчера половицам к плитке. Керамическая турка, купленная Юлей, вскоре шумно забурлила, наполняя избу густым,