Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

средствами, пахнущим фабричной шерстью новым клетчатым одеялом, белыми пододеяльниками, подушками, парой чашек и тарелок, пачкой кофе, чайником и маленькой туристической плиткой.

Почти сразу они присоединились к Анне, которая, засучив рукава, яростно выметала из дома пыль. Она наотрез отказалась от предложения Юли просто посидеть на крыльце и передохнуть. Ей жизненно необходимо было это физическое преодоление, эта тупая, изматывающая работа до ломоты в пояснице.

Анна встала на колени перед угловым окном с ведром мыльной воды, и пена мгновенно становилась серо-черной от грязи. Подруги работали молча, без лишних расспросов и щебетания: Юля со знанием дела принялась разводить в старом тазу известку, чтобы освежить грубку, а Эва, преодолев брезгливость, бесстрашно сдирала со стен паутину и тридцатилетнюю пыль.

Анна терла старые доски подоконника жесткой щеткой с такой яростью, словно пыталась содрать со своей жизни не грязь, а саму память о последних месяцах. Ногти ломались, под кожу забивалась серая труха, но боли не было. Из-под серого налета постепенно проступала чистая, широкая, палевая плоть старого дерева. С каждым смытым слоем, с каждым ведром грязной воды, выплеснутым во двор в заросли малинника, Анне казалось, что из ее легких уходит удушливый смог и запах больничной палаты.

Она физически вымывала из углов запах застарелого угара, нищеты и детского унижения, расчищая место для чего-то нового.

Нормального.

Своего.

К четырем часам дня, когда Савицкий с Федором, пахнущие сосновой стружкой, зашли в дом, его было уже не узнать.

Печь белела свежей известью. Окна, насухо натертые Эвой, сияли под косыми лучами предвечернего солнца, впуская внутрь прохладный, влажный сквозняк с Ясельды. На чисто вымытых, еще сырых дубовых половицах стоял стол, который Юля первым делом вынесла во двор и потребовала исправить ножку. Теперь он был застелен простой хлопковой скатертью. Федор бережно разложил по тарелкам буханку свежего хлеба, кольцо домашней колбасы и зелень, а на маленькой туристической плитке, привезенной Юлей с собой, уже шумно забурлила керамическая турка, наполняя избу густым, горьковатым ароматом кофе.

— Ну вот, — Олег тяжело опустился на лавку, вытирая рукавом пот со лба. На его хмуром лице проступило редкое удовлетворение. — Крышу мы подлатали, стропила я намертво подпер новыми лагами, подтекать не должно. Замки на дверях подновили, но у тебя изнутри есть вполне рабочий кованый засов. Сырость почти ушла, но на ночь одеяло держи поближе — болото под боком, под утро низовик потянет, прохладно будет.

Они наскоро перекусили тем, что утром в замке сложили на кухне. Разговаривали мало, словно боялись расплескать ту хрупкую тишину, которая медленно заполняла очищенный дом.

Когда солнце начало плавно тонуть в серых верхушках дальних болотных сосен, Олег поднялся первым:

— Пора. Юлька, забирай корзины. Давай закинем Федора с Эвой и заедем за сыном. Мне завтра на службу рано, на один день отпросился.

Эва подошла к Анне, не удержалась и крепко, до боли обняла ее:

— Аня Если станет страшно или передумаешь — связь тут на одно деление, но на той горе ловит. Набирай, и мы с Федором примчимся через пятнадцать минут. Здесь ведь дичь такая кругом. Света нет. Выпь эта орет.

— Волк в своей норе чужих голосов не боится, — коротко отрезал подошедший сзади Савицкий, и в его глазах снова мелькнуло суровое признание равного. — Ну, бывай, Волчок. Мы поехали.

Солнце спряталось за линию горизонта. Анна стояла на выметенном крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела, как старая машина Савицкого медленно скрывается за холмом дубравы. Звук мотора становился все тише, пока окончательно не растворился в камышовых зарослях, и на ее отшиб мгновенно обрушилась оглушительная, первозданная тишина Полесья.

Она снова осталась совсем одна.

Анна вернулась в дом и с глухим, весомым стуком задвинула тяжелый кованый засов. Внутри было тепло и сухо. Грубка отдавала стенам мягкий, кирпичный жар. Пахло известью, свежим хлебом, кофейными зернами и фабричной шерстью нового клетчатого одеяла.

Она не стала зажигать свечи. Сумерки густыми сизыми волнами вползали через чистые стекла, стирая углы и окрашивая беленую печь в призрачные тона, сливаясь за окном с темной рябью воды. Анна неспеша разделась, достала из сумки и аккуратно повесила свой черный брючный костюм на спинку старого стула. Теперь она стояла посреди деревенского дома в одной длинной сорочке.

Она не пошла сразу в кровать. Вместо этого Анна легла прямо на широкие, пахнущие чистым деревом доски большого подоконника, подложив под голову в торце новенькую подушку и укрывшись новым одеялом.

За окном, над бескрайней дымящейся трясиной Дикого болота, снова раздался далекий, утробный выдох выпи:

— У-буммм У-буммм.

Но этот звук, заставляющий замирать туристов, не пугал ее, а, наоборот, баюкал, как и древний заговор на три ноты, возвращая право на эту реку, эту землю и свою судьбу.

Пружина тридцатилетней войны с самой собой наконец-то разжалась. Тело налилось свинцовой, благословенной усталостью. Мысли путались, растворяясь в шорохе прибрежного камыша и мерном повеве с Ясельды.

Шум реки за окном становился все громче, все плотнее, заглушая крики ночных птиц. По стеклу забарабанил дождь. Она перешла с одеялом и подушкой на кровать и, закрыв глаза, провалилась в ее мягкость. Прохладный августовский воздух вдруг сделался душным, горячим, пахнущим не известью, а горьким дымом костров, конским потом, распаренной травой и сырой кожей.

Всплески тяжелых весел.

Глухой, вибрирующий стук дубовых бортов.

Анна сделала глубокий выдох и окончательно провалилась сквозь вуаль времени — туда, в IX век, где под точно такой же шум полесской грозы в темную, душную ночь, дыша яростью и речным дождем, сражался за свой мир князь Ратибор.

Глава 30. Ночь у Черной воды

Донна подскочила на жестком ложе, тяжело и хрипло дыша, словно ее силой вытолкнуло из глубокой, сырой трясины страшного сна, в который она наконец провалилась, измученная тревогой.

Гроза, бушевавшая над темной заводью Черной воды заставила содрогнуться толстые дубовые стены детинца. Но проснулась она не от раската грома. Сквозь узкую щель окна пробивался яростный, рваный, багровый свет. А через секунду до слуха долетел самый страшный звук этого рубежа — частый, глухой, набатный грохот железа о железо.

На заставе у валуна били в било.

Тревога.

Нападение.

Донна сползла с постели. Босые ноги мгновенно обожгло ледяным холодом, хотя в каморке было душно. Сердце привычно ныло от глухой тоски, но разум нашептывал: княжич Светозар и молодой Бренн сейчас уже где-то далеко на южных границах.

Ратибор отправил сына не одного. С ним ее родич Бренн и лучшая, молодая, уже проверенная в сечах часть дружины. Светозар