Психология убийства - Марина Серова

Я прошла в первую комнату и начала осмотр со шкафа, который стоял в дальнем углу. Открыв створки, я стала перебирать вещи. Это были разные свитера, футболки, куртки, но нужная мне ветровка с оторванной пуговицей отсутствовала.

Может быть, Валерия бросила ветровку под диван? Я наклонилась и посветила фонариком: пусто, только вороха пыли. Ладно, пойдем дальше.

Следующей была спальня. Я вошла в нее и заметила комод, который стоял около двери. Я начала поочередно открывать ящики комода и осматривать то, что в них находилось. Там лежали носки, плавки, майки, то есть нижнее мужское белье. В другом ящике комода находились бюстгальтеры и трусы. Стало быть, этот ящик был отведен для Валерии.

Я перешла к трехстворчатому шкафу еще советского производства. Внутри висела женская одежда — юбки, платья, блузки, — а также пара мужских костюмов и сорочек. В самом низу лежали свернутые в трубочку вещи. Зачем Валерия их сворачивала? У нас была соседка — пожилая женщина восьмидесяти лет с деменцией. Так вот, у нее все вещи в шкафу были именно свернуты, а не развешаны. Но ведь Валерии еще нет восьмидесяти, хотя деменция сейчас помолодела.

Я начала разворачивать эти «трубочки» и… нашла то, что искала. Черная ветровка, средняя пуговица отсутствовала, а остальные были как раз такого размера и формы, как и у пуговицы, которую я нашла в спальне Екатерины и Владимира Четвертушкиных.

Я снова завернула ветровку, как она и была до меня, и положила ее на то же место. Теперь можно возвращаться в Управление полиции.

Я со всеми предосторожностями покинула квартиру Валерии и Константина и вышла во двор. Вынув свой сотовый, я набрала Кирьянова.

— Володь, ветровка находится в шкафу, который стоит в спальне, во второй комнате от начала квартиры. В правом нижнем углу, свернутая в трубку, — доложила я.

— Понял, сейчас вышлю ребят, — отозвался Владимир.

Когда я вошла в кабинет Кирьянова, первое, что я увидела, — это было жутко недовольное выражение лица Валерии. Константин, как и сказал Кирьянов, действительно сидел с отсутствующим лицом. Мне сначала даже показалось, что Коробейников спит. А вот Шелуховская вся была на взводе. Особенно ее подстегнуло мое появление.

— А вот и госпожа следовательша, — ядовитым тоном протянула Валерия, пустив шпильку в мой адрес. — Послушайте, ну что вам от нас еще надо? — повернулась Шелуховская к Кирьянову. — Вы ведь уже вызывали нас? Что произошло? Вы нашли преступников? Нет! Тогда зачем вы нас дергаете? Неужели вам не понятно, что мы потеряли близкого человека?

— Понятно, Валерия Викторовна, все очень понятно, — ответил Владимир.

Валерия не успокоилась и продолжала дальше костерить бездушных полицейских на чем свет стоит.

— Да нет, вы не понимаете! Мы ведь дружим семьями, мы всегда вместе, мы поддерживаем друг друга! — почти кричала Валерия. — Мы потеряли замечательного человека, надежного друга, прекрасную женщину, верную супругу и заботливую мать!

Мне показалось, что Шелуховская сейчас копирует речь, которую обычно произносят на похоронах и на поминальном обеде.

— Катя и Володя были идеальной семьей, — продолжала Шелуховская. — Костя! Почему ты просто сидишь и молчишь? Как будто тебя это не касается? Почему ты не поддерживаешь меня? Ты лучший друг Володи, вы дружите всю жизнь. Он всегда тебя поддерживал, помогал советом, просто участием в твоей, в нашей жизни. Как ты можешь сейчас быть таким… таким равнодушным, как будто тебя не касается горе, наше общее горе?

— А ну заткнись, стерва! — громко проговорил Коробейников.

— Ты… что? Ты что сказал? — тихо, почти шепотом спросила Валерия Шелуховская.

Она сидела, словно оглушенная словами сожителя, и, похоже, не могла поверить в то, что сейчас прокричал Константин.

— Я сказал, чтобы ты, тварь, заткнулась! Ишь, разошлась тут не в меру! — процедил Константин Коробейников.

Мужчина посмотрел на свою сожительницу не просто с ненавистью, а еще и с каким-то омерзением. А потом начал говорить с такой болью в голосе и одновременно с таким отчаянием, что было ясно, что сейчас творится в душе у Коробейникова.

— Всю свою жизнь, всю жизнь я находился в тени Володьки. Сколько себя помню, Четвертушкин всегда был лидером, — начал Константин, голос которого задрожал от напряжения. — Все его любили, все с ним считались, все восхищались. А я? Я просто был второстепенным персонажем в его истории.

Константин Коробейников посмотрел на меня взглядом, полным боли.

— В школе я гордился тем, что дружу с Четвертушкиным. Это было как привилегия — быть рядом с тем, кто всегда на виду, кто всегда в центре внимания. Я думал, что это обстоятельство сделает меня лучше, что я смогу хоть немного прикоснуться к его славе. Но с каждым годом я осознавал, что остаюсь в тени.

Коробейников на секунду замолчал.

— Я тогда начал понимать, что у меня есть свои мечты, свои амбиции. Я не хотел уже просто быть только другом Четвертушкина. Я хотел, чтобы меня тоже замечали, тоже уважали. Но каждый раз, как только я старался проявить себя, все смотрели только на него. Я чувствовал себя смешным, как будто бы я играл в чужой пьесе, в которой у меня нет своей роли. Тогда начал злиться. Злиться на Володьку, на себя, на всех, кто не замечал меня. Я хотел, чтобы меня видели. Чтобы я был не просто фоном, а полноценным персонажем. Но вместо этого я оставался все тем же второстепенным, все на тех же вторых ролях. Да, Володька слушал меня, у нас с ним был диалог, и это было важно для меня. Я чувствовал, что могу делиться с ним своими мыслями, своими переживаниями, и я это ценил. Но когда после окончания школы у нас стало меньше времени на общение, когда взрослая жизнь начала уносить нас с ним в разные стороны, я начал замыкаться в себе.

Константин глубоко вздохнул.

— Диалога с внешним миром у меня не получилось. Я не знал, как общаться с другими людьми, как открываться чужим. Володька жил своей жизнью, у него появились новые интересы, новые друзья, появился новый круг общения, не тот, не прежний школьный. И хотя мы с ним продолжали изредка встречаться, я стал постепенно отходить на второй и даже на третий план. Я даже сейчас помню те ощущения: я сижу рядом и чувствую, что теряю его. Он был занят, у него были свои дела, а я оставался в стороне, как будто стал лишним. И каждый раз, когда я пытался привлечь его внимание, когда хотел поделиться чем-то