Психология убийства - Марина Серова

важным, я чувствовал, как он уходит все дальше и дальше. Во мне начала копиться обида. Я злился на него, злился на себя, да вообще на всех, кто не замечал, что я тоже существую. Я не хотел быть просто фоном в его жизни, но… обида только росла, и я не знал, как с ней справиться. Да, я слабый, бесхарактерный, обидчивый, я мечтатель и лентяй. Мне проще обойти препятствие, чем преодолеть его. Да, я всегда искал легкие пути, надеясь, что все как-то само собой наладится.

Константин Коробейников снова сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я убеждал себя в том, что мое искусство чего-то стоит. Я создавал скульптуры, вкладывал в них душу, надеялся, что они будут оценены. Но окружающие просто поддакивали мне, развивая ложное чувство, что у меня есть талант. Было бы лучше и честнее, если бы они сказали мне, что как скульптор я ничего не стою.

Константин горько усмехнулся.

— Но нет. Вместо этого они говорили примерно следующее: «Лепи, лепи свои скульптурки, а мы тебя похвалим. Только не мешайся под ногами». В такие моменты я чувствовал, я физически ощущал, как меня отодвигают на второй план. Как будто бы я был просто игрушкой, как будто бы я был… ну, несмышленышем, что ли, которого можно похвалить, но не воспринимать всерьез. Я продолжал оставаться в тени, и это было ужасное состояние. Я не знал, как справиться со своими обидами, я чувствовал, что теряю себя, и это было невыносимо… Все меня использовали. Четвертушкин — для самоутверждения, чтобы на моем фоне быть значимым, он всегда знал, что я буду рядом с ним, что я никуда не денусь. А моя сожительница — чтобы быть ближе к тому, кого она любила всю жизнь.

— Костя, как ты можешь? — жалобно проговорила Валерия Шелуховская, — я тебя любила и продолжаю любить.

— Да, я не слепой и не дурак. — Константин, казалось, не обратил ровным счетом никакого внимания на слова Валерии. — Во время нашего интима эта, — Коробейников кинул презрительный взгляд в сторону своей сожительницы, — закрывала глаза, потому что представляла на моем месте Четвертушкина. Я же видел, какими глазами она исподтишка смотрела на него, когда надеялась, что никто этого не видит. Я знал, зачем она к нему ходит тайком, знал, что она не может его забыть. А с Катей как она притворялась! Притворялась подружкой! Я видел, как она улыбалась ей, как старалась быть рядом, но в ее глазах была только зависть. Она хотела быть на месте Кати, хотела, чтобы Володька смотрел на нее так же, как смотрел на Катю. И я был частью этой игры, был частью ее обмана!

Константин резко взмахнул рукой, словно хотел стереть весь этот негатив.

— Я чувствовал себя преданным, я был инструментом в руках других, — с безнадежностью в голосе закончил Коробейников.

Я посмотрела на Константина и увидела не обиженного на весь мир ребенка, а взрослого человека, который осознал все трудности своего жизненного пути. А вот Валерия Шелуховская, хотя и сидела молча, было видно, как судорожно пытается найти оправдания, выход из этого сложившегося явно не в ее пользу положения. Я поняла, что пришло мое время.

— Иногда самые яркие чувства оказываются разрушителями жизней и судеб, — начала я. — Я допускаю, что вы, Валерия Викторовна, любили Владимира Четвертушкина искренне и глубоко. Но ваша любовь стала одержимостью, помешательством. Возможно, что вы сначала пытались бороться с ревностью, терпеть присутствие рядом с Владимиром его супруги Екатерины. Я даже могу допустить, что вы уговаривали себя смириться со сложившейся ситуацией, принять ее. Однако, чем дольше длилась эта борьба, тем сильнее становилось ощущение несправедливости. И вот однажды внутри вас родилась ужасающая мысль: а что, если…

— О чем вы говорите?! — с гневом воскликнула Шелуховская, нервно теребя край свитера.

— Я говорю о том, Валерия Викторовна, что вы, должно быть, долго боролись сами с собой, взвешивая все плюсы и минусы своего поступка, убеждая себя, что это единственно правильное решение. Что это единственный шанс обрести счастье рядом с любимым мужчиной. Когда же мысль освободить себе место рядом с любимым окончательно созрела, вы начали подготовку. Вы купили травматический пистолет, переделанный под стрельбу боевыми патронами и с глушителем. Вы продумывали сценарий убийства Екатерины Четвертушкиной, прокручивая его в голове снова и снова.

— Нет, это невозможно… — прошептала Шелуховская.

— Почему? Очень даже возможно, — возразила я. — Ведь Екатерина Федоровна имела вполне предсказуемый распорядок дня, верно? Вы изучили его, выверив все до мелочей. Теперь оставалось только ожидать подходящего момента. Вам ведь было важно не просто устранить соперницу, но и представить все дело так, как будто бы преступление было совершено случайным грабителем. Вы сделали два выстрела, а затем вытащили ключи из сумочки убитой вами женщины, вашей «подруги». Вы даже закрыли потом сумочку, чего настоящие грабители делать бы не стали. Но возникает вопрос: почему же вы не забрали ювелирные украшения с убитой вами Екатерины Четвертушкиной? Они ведь были под руками, сверкая бриллиантами в солнечном свете. Может быть, вам неприятно было прикасаться к телу убитой вами женщины? Или вы торопились, опасаясь, что может войти кто-то посторонний и вы будете застигнуты на месте преступления, в прямом смысле этого слова? Ведь вы же выслеживали Екатерину, вы знали, что она сейчас выйдет с территории коттеджа своей соседки, а вдруг соседка последует за ней? Это было опасно. Поэтому вы решили оставить на Екатерине ее украшения и поднялись в спальню на второй этаж. Там как раз находилась шкатулка с остальными ювелирными изделиями.

Валерия Шелуховская не проронила ни слова.

— После убийства вы отправились на пустырь, там вы избавились от пистолета и гильз, — продолжила я. — Шкатулку же с ювелирными украшениями вы спрятали в зарослях, рассчитывая, что ее никто не найдет. Но вы просчитались. Или же судьба распорядилась иначе, но факт остается фактом. Случайный прохожий наткнулся на шкатулку, поднял ее, открыл и увидел дорогие ювелирные изделия. Подумав и решив, что их нельзя оставлять себе, он вскоре проиграл перстень в карточной игре. Выигравший его подарил украшение своей подруге, не зная о его кровавой судьбе, а та продала перстень перекупщику краденого, потому что не могла носить чужое украшение с гравировкой, интуитивно чувствуя неладное. Волею судьбы перстень оказался в полиции, и Владимир Четвертушкин опознал его. Любовь бывает жестокой, Валерия Викторовна. Особенно если она превращается в стремление обладать.

В это время дверь в кабинет открылась, и оперативник подал Кирьянову листок бумаги. Владимир прочитал и удовлетворенно кивнул. Лицо его