Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев

– Глухого людского молчания… – повторил Давлетбаев. – А ведь и в самом деле, что может быть тяжелее этого?

Он отложил письмо и испытующе посмотрел на прокурора.

– Скажите, Игорь Антонович, откровенно: по-вашему, слова эти не пробуждают мысли о необходимости более тщательного расследования?

Прокурор растерянно развел руками.

– Простите, Байрам Исмагилович, но прокуратура занималась делом Васильевой целых два месяца. Выполнены все необходимые следственные действия. Они нам представляются исчерпывающими.

Слушая этот разговор, Ахмеров первый раз за все время их совместной работы вдруг почувствовал какое-то неудобство за своего шефа, которого он знал как человека чуткого, внимательного, справедливого. «Не слишком ли он упрощает суть разговора? Ведь дело-то, кажется, действительно не из обычных?»

Ответ прокурора не удовлетворил секретаря райкома, и он сыронизировал:

– Вы знаете, Игорь Антонович, древним людям, пока они плутали в собственных представлениях, тоже казалось, что край земли где-то за огородами…

– Спасибо за комплимент, Байрам Исмагилович, – сказал обиженно прокурор, – но в данном случае край земли определен границами законченного уголовного дела, которое находится у меня в портфеле. И нас никто не может упрекнуть в ошибке. Васильевой не предъявлено обвинение по необоснованным мотивам, а наоборот, дело прекращено!

– Совершенно верно, прекращено! – встал из-за стола секретарь. – Но как? По каким основаниям? – он прошелся вдоль стола и снова сел на свое место. – Что вы, к примеру, записали в своем постановлении?

Прокурор привычным движением открыл портфель, вытащил из него пухленький томик деловых бумаг в желтой, снабженной номером обложке и замер в вопросительной позе.

– Да прочтите, прочтите, пожалуйста, постановляющую часть! – вывел его из состояния нерешительности секретарь.

Прокурор перевернул дело с обратного конца и, видимо, подчиняясь силе привычки, выработанной на судебных процессах, привстал и, чуть повысив голос, прочитал:

«…Уголовное преследование в отношении Васильевой Полины Ивановны прекратить за недоказанностью ее вины, о чем…»

– Вот видите! – прервал его Давлетбаев. – Прекратить за недоказанностью… В этой формулировке скорее заключена неуверенность, беспомощность, извините, нежели истина, истина, которая, кстати говоря, должна быть результатом любого поиска. Тем более поиска, связанного с судьбой человека!

«Это правда», – подумал Ахмеров, ощущая все большее желание проникнуть в тайну загадочных золотых сережек, которые лишили сна и покоя бывшего председателя сельсовета – женщину драматической судьбы.

– Не обижайтесь, Игорь Антонович, – сказал секретарь райкома, подойдя к сидящему прокурору и положив руку на его плечо. – Я совсем не собирался упрекать вас в бездействии или сводить на нет значения тех следственных действий, которые вами уже выполнены. – Он взял подшивку из рук прокурора и сунул ее в раскрытый портфель. – Но согласитесь, Бердников ведь тоже не чародей. Может быть, упустил что-то… Может быть, слишком торопился на пенсию, а?

Они оба переглянулись и одновременно рассмеялись.

– Словом, я просил бы вас еще раз самым тщательным образом изучить обстоятельства этого дела. И чем скорее, тем лучше.

Последние слова секретаря райкома были обращены к обоим, и, когда Ахмеров встал, чтобы пожать протянутую ему руку, Давлетбаев как-то по-дружески, озабоченно, напутствовал его:

– Продумайте все хорошенько. И, пожалуйста, не торопитесь…

Глава вторая

Вагон был почти пуст. Пройдя несколько рядов, Ахмеров положил на полку портфель и расположился поудобнее на сиденье у окна. Расстегнул пальто, снял шляпу. Не любопытство, а скорее профессиональная привычка заставила его поглядеть на попутчиков.

Неподалеку, в углу, сидела молодая пара: кудрявый паренек с удивленно выпученными синими глазами и такая же юная девушка с белыми, распущенными по плечам волосами. Паренек дергался, суетился, что-то нашептывал своей спутнице, касаясь губами ее уха, а та лишь улыбалась уголками маленького рта, опустив ресницы. Чуть ближе разместилась дородная женщина в белом полушубке. Одной рукой она удерживала на коленях объемистую корзину, другой время от времени теребила сидящего рядом, изрядно захмелевшего мужчину, как было видно, – мужа. Напротив них, опершись на палку, дремал сгорбленный старик. Наконец, рядом сидел бледный тощий мужчина с крупным сизым носом и маленькими, чуть виднеющимися в прорези массивных век глазами.

Электричка курсировала между городом и райцентром. В дневное время пассажиров в ней ездило мало. Зато утром и с наступлением вечера вагоны до отказа заполняли рабочие, служащие железной дороги, студенты.

Тощий мужчина пытался заговорить с Ахмеровым, находя связь между ранним наступлением весны и его возможным влиянием на другие времена года. Но Ахмеров разговора не поддерживал: его занимали иные мысли. Вернувшись вчера из райкома, он до поздней ночи просидел над делом Васильевой, изучал его, что называется, до ниточки. И сейчас ему хотелось еще раз переварить все прочитанное, дать волю размышлениям. А поразмышлять было над чем…

История с золотыми серьгами начиналась так.

Жила в Больших Вязах вдова одного закоснелого кустаря, некая Уварова Евгения Ивановна, шестидесяти трех лет. Пенсии она не получала, существовала на сбережения, что остались после мужа. Одиноко жила, нелюдимо. Раз в год к ней приезжала из Баку дочь Анастасия с мужем Николаем Кожемякиным и сыном Володей, которого они, в конце концов, оставили у бабушки. Время от времени наведывался к Уваровой сын ее Петр, капитан дальнего плавания. Разное говорили об угрюмой вдове. Но все слухи и разговоры сводились к одному: не с пустыми руками приезжают к ней дочь с зятем, привозят будто бы разные вещички и продают в деревнях поблизости. Не без выгоды, разумеется. И когда года полтора назад прибыли Кожемякины в Большие Вязы с очередным вояжем, то поступил в милицию тревожный сигнал: Кожемякины втридорога барахлом торгуют, посреди бела дня обирают народ. Исходило это сообщение от председателя сельсовета Васильевой…

Приехала милиция. Произвела у спекулянтов обыск, вещей разных изъяла множество.

Кожемякина арестовали сразу же. Началось следствие…

Суд состоялся через месяц, прямо в селе. Уварову и ее дочь осудили условно. Николая Кожемякина лишили свободы на три года.

А через несколько дней в милицию поступило новое заявление. На этот раз от Евгении Уваровой. Только что избавившаяся от судебных пут старуха, заливаясь слезами и поминая всех святых, уверяла, что Васильева еще до того, как началось следствие, получила от нее лично в виде взятки пару золотых сережек с рубиновыми камешками, обещая поддержку ей и зятю в их предприимчивом деле. После некоторой заминки на квартире Васильевой решили сделать обыск. Инспектора от отдела БХСС, которым поручили первичное разбирательство, чувствовалось, мало верили заявлению! Каково же было их изумление, когда в сундуке, стоявшем в углу прихожей, обнаружили маленькую коробочку, а внутри нее – пару золотых