Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

– Я тоже посматривал на ту дверь, – заверил ее Г. М. – Она плотно захлопнулась в тот момент, когда вы попросили доктора Шмидта на выход. Пам явно была в восторге. Она ничего не услышит, если мы будем говорить тихо.

– Но как вы узнали?..

– Через Скотленд-Ярд, – объяснил Г. М. – Не волнуйтесь, мадам. Здесь об этом никому не известно. И не станет известно. Видите ли, – продолжал он своим басистым голосом и почти с той же успокаивающей интонацией, с которой он обращался к Пам, – я задался вопросом, почему вся корреспонденция, которую вы получаете, сводится к одному-единственному письму от ваших лондонских адвокатов раз в квартал. Мне подумалось (так уж устроены у меня мозги), что кто-то регулярно высылает вам чек, но встречаться с вами не встречается.

– Дарвин – так зовут моего мужа… Родственники Дарвина меня недолюбливают, – проговорила Стелла, опуская глаза. – Я их не виню! Они правы! Только… Видите ли, – она понурила голову, – мой муж в… ну, назовем это лечебницей, которая находится в ведомстве Военно-воздушных сил. Но он не душевнобольной! – горячо зашептала Стелла, и по глазам было заметно, что она не кривит душой. – У него такой… Как это назвать?.. Такое психическое расстройство, которое поддается лечению. Военные врачи кажутся настолько… настолько…

– Если это психиатры, которые работают в лечебнице ВВС, то они знают свое дело. От «а» до «я». Не то что наш приятель Шмидт, тот еще пройдоха.

– Ну да… Я так ему доверилась! Когда он сказал мне, что…

При этих словах глаза Генри Мерривейла загорелись, а ноздри задрожали от негодования, которое ему, однако, удалось обуздать.

– Он сказал вам, что, Пам, возможно, унаследовала недуг отца?

– Да! Поэтому я…

– Так знайте: подобное невозможно. Это его очередная ложь.

Губы Стеллы снова искривились, но на этот раз от облегчения, и она вся затрепетала. Шумно выдохнув, Г. М. нагнулся, поднял с пола книгу «Предметные исследования в криминологии» и поставил ее обратно в шкаф.

– Скажите, – продолжил он, – а старый Калиостро говорил…

– Кто?

– Да еще один шарлатан. Говорил ли Шмидт, что Пам, вероятно, будет писать анонимки? Еще до того, как они стали приходить?

– Говорил, наряду с целой кучей других ужасных вещей. Он принес мне эту книгу и сказал, чтобы я почитала о деле Мари де Морелл. Вы знаете, что она натворила, сэр Генри? Там были не только письма. Эта девочка утверждала, что некий мужчина – предположительно лейтенант де ля Ронсьер – забрался в ее спальню через окно и попытался…

– Тсс! – Г. М. приставил палец к губам, присаживаясь возле нее. – Вы ведь понимаете, что все эти инсинуации относительно Пам – ложь? Понимаете?

– Да! Мне и терапевт говорил, что беспокоиться не о чем.

– Шмидт, значит, – задумчиво протянул Г. М., – говорил об анонимках.

Стелла Лэйси явно нервничала, собираясь с духом, чтобы сделать ужасное признание.

– Видите ли, я не обратила внимания на орфографические ошибки в стихах Пам. – Ее щеки зарделись. – Я, вообще-то, не очень образованная. Я… я никогда не ходила в школу.

Г. М. бросил на нее короткий взгляд исподлобья, но от комментариев воздержался.

– Мари де Морелл… – произнес он. – Значит, поэтому, когда Элли Харрис вручила вам первое анонимное письмо, вы сказали: «Только не эта книга! Только бы не эта книга!» Вы были ужасно напуганы и бросились вон из почтового отделения.

– Полагаю, Скотленд-Ярду об этом тоже известно. Да, все верно. Я была в отчаянии, но ни с кем, конечно, не могла этим поделиться.

– Нет, конечно, моя ку… мадам, – поправился Г. М. – Однако посмотрите на ваши картины и статуэтку, а также большую часть книг. Исключим Ирвинга – у него стоящие произведения. Что вы на самом деле обо всем этом думаете?

Стелла откинула с лица прядь пепельных волос:

– Я думаю, что все это просто ужасно!

– Тсс! – предостерег ее Г. М., взглянув на закрытую дверь наверху лестницы. – Зачем же вы тогда развесили-расставили этот хлам по всему дому?

– Но ведь я и говорила, что не особенно образованная! К тому же все мои лондонские друзья уверяют, что это великолепные произведения искусства и их необходимо иметь всякому приличному человеку.

Г. М. опустил веки, будто медленно считал до десяти. Потом он посчитал от одиннадцати до двадцати и выдохнул.

– Великолепные, – повторил он с деревянным лицом, а затем выдавил из себя с еще бóльшим усилием: – Всякому приличному человеку…

– О сэр Генри, прошу вас, не надо! Я из-за Пам чуть с ума не сошла! У нее ведь такая хрупкая психика…

– Да нет! – резко сказал Г. М. – Эту чушь вам тоже лучше выкинуть из головы. Она должна играть в хоккей и приходить домой вся чумазая. Она должна кататься на роликах, ну, или на коньках. У нее должно быть детство. И я буду рвать и метать, если вы не пообещаете, что обеспечите ей нормальное детство.

– Обещаю! Правда!

– Так, ну а теперь поподробнее, – уже спокойнее сказал Г. М. – Итак, кого же вы называете «приличными людьми»?

– Как кого? Родителей Дарвина…

– Секундочку. А как же те, что живут с вами в одной деревне? Вы что же, не разделяете вкусов и суждений Гордона Уэста, Рэйфа Дэнверса, или полковника Бэйли, или викария?.. Нет, его суждения, пожалуй, оставим в стороне. Но вы ведь понимаете, о чем я? Их суждения для вас не так значимы, как суждения тех недалеких людей, к чьим советам вы прислушиваетесь?

Стелла ответила очень тихо:

– Пожалуйста, не упоминайте Гордона Уэста.

– Это почему? – поинтересовался Г. М. – Он вам не нравится?

– Нравится. Вероятно, даже слишком. – Стелла помолчала. – Вот поэтому, зная теперь, что Пам тут ни при чем, я могу утверждать, что только женщина могла написать эти письма.

– Почему же?

– Потому что только женщина могла бы догадаться… Я ведь так тщательно все скрывала.

– То есть вы получили не одно письмо? И они все касались Уэста?

По гостиной пробежала какая-то зловещая тень, скользнула по обнаженной натуре с красным глазом и цилиндрической фигуре с ручкой и крылом.

– Да, касались, – тихо ответила Стелла. – Но я солгала – не хотела, чтобы меня донимали расспросами и смаковали подробности. Хотя это еще не самое ужасное, – продолжала Стелла тоном, в котором все отчетливее звучало самоуничижение. – Репутация у меня была здесь изначально довольно сомнительная. Мужчинам я нравлюсь, а женщины меня либо просто терпят, либо питают ко мне открытую неприязнь. Возможно, у них не в фаворе вдовы. Но позвольте спросить… – Стелла повысила голос, и Г. М. жестом велел ей говорить тише. – Когда я хоть с кем-то делилась своими переживаниями? Я доверилась только вам и только сейчас. Никто ничего не знает. Мне нравится кокетничать, да, не без этого. Но меня-то сравнивают с какой-то… Мессалиной[14] или говорят, что я недостаточно темпераментна, чтобы вызвать