Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

раз появился на свет – в квартире на втором этаже арбатского дома. Отныне все его произведения будут подписываться новым именем – Андрей Белый.

В апреле 1902 года 2-я (драматическая) «Симфония» выходит отдельной книжкой в издательстве «Скорпион». Как мы уже говорили, она произведет фурор среди читающей московской, а вскоре и петербургской публики.

1900–1904 годы помечены Белым в его «Линии жизни» как «Эпоха Симфоний».

Следующую – с 1905 по 1908 год – он назовет «Эпохой «Пепла», «Урны», статей, философии и лекций».

В середине августа 1903 года Белый заканчивает работу над книгой «Золото в лазури» (в нее войдут стихи начиная с 1902 года) и отправляет рукопись в издательство «Скорпион», как это и предложил ему Брюсов (выйдет из печати в конце марта 1904 года). Одно из вошедших в сборник стихотворений – «Золотое руно» – станет программным для молодых символистов, объединившихся в кружок «Аргонавты». Вот фрагмент:

Земля отлетает…

Вино

мировое

пылает

пожаром

опять:

то огненным шаром

блистать

выплывает

руно

золотое,

искрясь.

И, блеском объятый,

светило дневное,

что факелом вновь зажжено,

несясь,

настигает

наш Арго крылатый.

Опять настигает

свое золотое

руно…

Стихи этого сборника, изданные 23-летним поэтом, по большей части светлые, легкие, овеянные высокими чувствами, сделают имя Андрея Белого широко узнаваемым.

* * *

Был тихий час. У ног шумел прибой.

Ты улыбнулась, молвив на прощанье:

«Мы встретимся… До нового свиданья…»

То был обман. И знали мы с тобой,

что навсегда в тот вечер мы прощались.

Пунцовым пламенем зарделись небеса.

На корабле надулись паруса.

Над морем крики чаек раздавались.

Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн.

Мелькал корабль, с зарею уплывавший

средь нежных, изумрудно-пенных волн,

как лебедь белый, крылья распластавший.

И вот его в безбрежность унесло.

На фоне неба бледно-золотистом

вдруг облако туманное взошло

и запылало ярким аметистом.

1901 или 1902 г., Москва

Окончательно слава и известность «младосимволиста» Белого утвердятся с изданием в 1909 году двух поэтических книг: в конце марта выйдет в свет «Урна. Стихотворения» (М.: Гриф, тираж 1200 экземпляров), в начале декабря – «Пепел. Стихи» (СПб.: Шиповник, тираж 1000 экземпляров), которую Белый посвятил памяти Некрасова, взяв эпиграфом вот эти его строки:

Что ни год – уменьшаются силы,

Ум ленивее, кровь холодней…

Мать-отчизна! Дойду до могилы,

Не дождавшись свободы твоей!

Но желал бы я знать, умирая,

Что стоишь ты на верном пути,

Что твой пахарь, поля засевая,

Видит ведренный день впереди,

Чтобы ветер родного селенья

Звук единый до слуха донес,

Под которым не слышно кипенья

Человеческой крови и слез.

Собранные в сборнике стихотворения Белого певцу народного горя Некрасову вполне созвучны.

Довольно: не жди, не надейся –

Рассейся, мой бедный народ!

В пространство пади и разбейся

За годом мучительный год!

Века нищеты и безволья.

Позволь же, о родина мать,

В сырое, в пустое раздолье,

В раздолье твое прорыдать –

Туда, на равнине горбатой, –

Где стая зеленых дубов

Волнуется купой подъятой,

В косматый свинец облаков…

Июль 1908 г., Серебряный Колодезь

Что произошло, отчего меняется вся тональность стихов Белого? Произошла первая русская революция 1905–1907 годов, положившая конец «наивной эпохе» светлых надежд. Кризис, разочарование, предчувствие, что дальше будет еще хуже, что Россию ждут темные времена. Это не могло не отразиться на мироощущениях Андрея Белого и соответственно на представленных в «Пепле» стихотворениях. Там доходит уж и до совсем мрачного – до мыслей о самоубийстве:

Вот ночь своей грудью прильнула

К семье облетевших кустов.

Во мраке ночном утонула

Там сеть телеграфных столбов.

Застыла холодная лужа

В размытых краях колеи.

Целует октябрьская стужа

Обмерзшие пальцы мои,

Привязанность, молодость, дружба

Промчались: развеялись сном.

Один. Многолетняя служба

Мне душу сдавила ярмом.

Ужели я в жалобах слезных

Ненужный свой век провлачу?

Улегся на рельсах железных,

Затих: притаился – молчу.

Зажмурил глаза, но слезою –

Слезой овлажнился мой взор,

И вижу: зеленой иглою

Пространство сечет семафор.

Блеснул огонек, еле зримый,

Протяжно гудит паровоз.

Взлетают косматые дымы

Над купами чахлых берез.

1908 г., Москва

Но светлые стихи еще будут. Главные потрясения еще не произошли, и у Белого в начале нового века есть все – молодость, слава, признание, достаток, перспективы, друзья-символисты, восторженные поклонницы, готовые принести себя и свою невинность в жертву красавчику поэту. Он активно печатается в альманахах, журналах – стихи, проза, публицистика, критика, любые жанры, просто фонтанирует текстами. Ведет себя Белый временами на публике, как и положено всякому уважающему себя декаденту, мистику, таланту не от мира сего, с большой «чудинкой». Он понимал эту свою особенность и писал Блоку, когда началась их переписка: «Роль юродивого, анархиста, декадента, шута мне послана свыше. С покорностью принимаю ее».

Белый в черной маске

Декадентам и, в частности, символистам свойственно было напускать на себя некую таинственность, интересничать, лицедействовать. Андрей Белый делал это вдохновенно и изобретательно. Взять хотя бы эпизод с маскарадной маской.

В написанных много позже «Воспоминаниях о Блоке» он преподносил это так:

«Моя медитация: переживание человеческого убийства, переживание до мельчайших подробностей террористического поступка. ‹…› Да, я был ненормальным в те дни; я нашел среди старых вещей маскарадную черную маску: надел на себя и неделю сидел с утра до ночи в маске… мне хотелось одеться в кровавое домино: и – так бегать по улицам».

На такую странную идею Белого возможно натолкнула пьеса Александра Блока «Балаганчик», в которой он изобразил себя в образе Пьеро, супругу свою Любовь Дмитриевну сделал Коломбиной, а своего друга-антагониста Белого – Арлекином. В личной жизни этих троих произойдет такой «балаганчик», что раны на сердце не заживут до конца их дней.

В своей маске Белый фланировал по Москве, удивляя публику. Однажды явился в ней в редакцию журнала «Весы»[9], в котором много печатался. Здесь его застал Борис Садовской