Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

Позже Андрей Белый напишет в своей книге «На рубеже двух столетий»:

«…Трудно найти двух людей, столь противоположных, как родители. Физически крепкий, головою ясный отец и мать, страдающая истерией и болезнью чувствительных нервов, периодами вполне больная; доверчивый, как младенец, почтенный муж и преисполненная мнительности, почти еще девочка; рационалист и нечто вовсе иррациональное; сила мысли и ураганы противоречивых чувств, поданных страннейшими выявлениями; безвольный в быте муж науки, бегущий из дома: в университет, в клуб; и переполняющая весь дом собою, смехом, плачем, музыкой, шалостями и капризами мать…»

В мемуарах поэта и друга Белого Владислава Ходасевича, написанных в 1934–1938 годах в Париже («Некрополь. Андрей Белый»), читаем: «Физическому несходству супругов отвечало расхождение внутреннее. Ни умом, ни уровнем интересов друг другу они не подходили. Ситуация была самая обыкновенная: безобразный, неряшливый, погруженный в абстракции муж и красивая, кокетливая жена, обуреваемая самыми «земными» желаниями. Отсюда – столь же обыкновенный в таких случаях разлад, изо дня в день проявлявшийся в бурных ссорах по всякому поводу. Боря при них присутствовал».

На психике Белого, а затем и на написанных им произведениях, главным образом прозаических, это сказалось самым непосредственным образом. Почти во всех его романах присутствуют аллюзии, отсылающие к реальной драме их семьи.

Вл. Ходасевич: «Белый не раз откровенно говорил об автобиографичности «Котика Летаева». Однако, вчитываясь в позднюю прозу Белого, мы без труда открываем, что и в «Петербурге», и в «Котике Летаеве», и в «Преступлении Николая Летаева», и в «Крещеном китайце», и в «Московском чудаке», и в «Москве под ударом» завязкою служит один и тот же семейный конфликт. Все это – варианты драмы, некогда разыгравшейся в семействе Бугаевых. Не только конфигурация действующих лиц, но и самые образы отца, матери и сына повторяются до мельчайших подробностей. Изображение наименее схожее с действительностью в «Петербурге». Зато в последующих романах оно доходит почти до фотографической точности. Чем зрелее становился Белый, тем упорнее он возвращался к этим воспоминаниям детства, тем более значения они приобретали в его глазах».

Еще один фрагмент из мемуаров Ходасевича: «…«Я надеюсь, что Боря выйдет лицом в мать, а умом в меня». За этими шутливыми словами скрывалась нешуточная семейная драма. Профессор был не только чудак, но и сущий урод лицом. Однажды в концерте (уже в начале девятисотых годов) Н.Я. Брюсова, сестра поэта, толкнув локтем Андрея Белого, спросила его: «Смотрите, какой человек! Вы не знаете, кто эта обезьяна?» – «Это мой папа», – отвечал Андрей Белый с тою любезнейшей, широчайшей улыбкой совершенного удовольствия, чуть не счастья, которою он любил отвечать на неприятные вопросы…»

«Отца Белого я никогда не видел, а мать застал уже пожилою, несколько полною женщиной со следами несомненной красоты и с повадками записной кокетки», – пишет Ходасевич.

Ну не странно ли? Отца Бориса Ходасевич никогда не видел, но называет уродом. А мать – первой московской красавицей, хотя разглядеть-то уже можно было лишь следы былой красоты (да и была ли она, особая красота?).

Откуда вообще взялись такие мнения? Не сам ли Белый так воспринимал своих родителей и преподносил их образы друзьям и знакомым? Семейных фотографий Бугаевых не очень много, но если их поразглядывать, вы не увидите ни профессора-урода, ни красавицы матери. Самые обычные лица обычного мужчины и обычной женщины. Хотя, может быть, в начале прошлого века были какие-то другие стандарты?

Матушка Бори Бугаева Александра Дмитриевна, несомненно, оказала на сына большое влияние, он был под ее плотной опекой. Вплоть до того, что она зачем-то наряжала его в девчоночьи платья и вообще придавала облик девочки – носочки, ботиночки, длинные локоны, распущенные по плечам, густая челка (можно увидеть на фото). Ну натурально милая девочка с голубыми глазами!

Впрочем, в ту эпоху в состоятельных семьях нередко обряжали мальчиков в девочек и делали фотографии этаких ангелочков. Но это были совсем маленькие детки. А Боря был не очень уже и маленьким… На его ориентации такой маскарад, к счастью, никак не сказался.

На схеме «Линия жизни» Бугаева-Белого напротив его 4 и 5 лет обозначены вехи – «Музыка. Шопен. Бетховен; Поэзия. Сказки». Именно мать в детстве привила Борису любовь к музыке, обучала его до появления в доме гувернанток грамоте и нотам. От отца-математика, целиком погруженного в цифровые сферы, этого, конечно, было не получить.

Мать открывает ему мир за пределами Арбата. С нею он наезжает в подмосковные имения, с нею десятилетним оказывается далеко от Москвы – в Киеве у родственников Н. Бугаева, побывает в Прибалтике; юношей уже едет с ней в Кисловодск и с матерью же впервые оказывается за границей, посещая Париж, Берлин, Берн, Цюрих.

Отец ушел в лучший мир рано, в 1903 году, когда Борису было 23 года, а матушка будет присутствовать в его жизни еще целых 19 лет.

Домашнее образование мальчика связано с появившимися в доме гувернантками. В «Линии» они обозначены как «Немки» и «Француженки», особо помечена француженка Бэлла Раден (Белла Радэн), преподавать она будет у Бугаевых два года. С нею у 10-летнего мальчика завяжется настоящая дружба, но, возможно, это была и первая влюбленность Бори.

Гимназия Поливанова

В сентябре 1891 года 11-летний Боря Бугаев поступает в первый класс знаменитой московской частной Поливановской гимназии (учрежденной еще в 1868 году), старинное здание которой необычной архитектуры, с колоннами, находилось недалеко от Арбата, на Пречистенке. Основал ее филолог, педагог от Бога Лев Иванович Поливанов. Он же преподавал здесь русский язык, словесность, логику и латынь – методами оригинальными, далекими от казенщины, которую Поливанов не переносил, вплоть до того, что запрещал приносить школьные тетрадки в казенном переплете. Директор мог, например, подпрыгивать в классе, выкрикивая латинские склонения и вовлекать в это увлекательное занятие гимназистов – так лучше запоминалось.

Рутины и скуки не допускали и другие преподаватели, удивляя, даже ошеломляя гимназистов и заставляя их думать. А были они здесь из лучших – через одного профессора. Возможность приглашать первейших учителей у Поливанова имелась не только из-за высочайшей репутации гимназии, но и потому, что плата за учебу здесь составляла 250 рублей в год против 50 рублей в гимназиях казенных, средств на зарплату хватало. Понятно, что учиться в Поливановской могли только дети состоятельных родителей. Но они и учились, а не просиживали штаны, поскольку все было увлекательным и интересным.

В курс государственных гимназий (при сроке обучения 9 лет) обычно входили 14 предметов. А у Поливанова, посчитайте: русский язык, чистописание, чтение, арифметика, алгебра, начала высшей математики, геометрия, французский язык, латынь, немецкий, греческий, география, русская и всеобщая история, стилистика, теория