Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

со штаб-офицером покинули трактир, барон предложил подвезти Ивана Егоровича на своей коляске, которая предусмотрительно была оставлена на соседней улице. Тот согласился. Дальше уже было просто. Они остановились у сыскной полиции, начальник пригласил штаб-офицера к себе.

– У меня есть то, что может вас заинтересовать, – сказал он и загадочно улыбнулся. – Пройдем в мой кабинет?

Зинковский выслушал без интереса, кивнул и сошел с коляски, за ним вниз прыгнул и начальник сыскной. Иван Егорович, занятый исключительно переживаниями относительно своих поступков, даже не успел понять, как оказался в одной из подвальных комнат под замком.

Но надо отдать ему должное – он не возмущался, не грозился, вел себя смирно, очевидно понимал, что по-другому и быть не могло. Никто из агентов сыскной полиции даже не подозревал, кого они препроводили в камеру, ведь Зинковский был одет как бродяга. Забегая вперед, скажем, что спустя время штаб-офицер поблагодарит фон Шпинне за это задержание и признается, что в тот момент, да, действительно хотел пойти и все рассказать шефу жандармов. Тогда это казалось ему правильным.

Конечно, начальник сыскной полиции не имел никакого права задерживать жандармского офицера, тем более запирать его в подвальной комнате. Его действия были грубым нарушением существующих правил и могли повлечь за собой серьезные взыскания или даже отстранение от службы. Но Фома Фомич понимал, что Зинковский, если он не окончательный дурак, не станет жаловаться, более того, не будет даже упоминать об этом небольшом инциденте. Собственно, все так и получилось.

Фома Фомич понимал, что исчезновение штаб-офицера, скорее всего, насторожит шефа жандармов, но по-другому поступить не мог. Здесь из двух зол он выбрал меньшее. Трауэршван, разумеется, будучи человеком крайне осторожным, может и отказаться от задуманного, но может и рискнуть.

Фон Шпинне явился к губернатору без доклада – это могло говорить только о том, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Его превосходительство принял начальника сыскной тотчас же, без проволочек и секретарских просьб обождать. Надо сказать, что он где-то в глубине души ждал этого визита, понимал, что после того, как шеф жандармов поведал ему о террористической организации, время ускорилось, оно пустилось вскачь, и стоило лишь на мгновение ослабить хватку, отпустить узду, можно разбиться вдребезги.

Глава 32

Наблюдение за домом вдовы

После того как была, скажем так, обретена голова полицмейстера, городскими властями в лице судебной управы было принято решение предать тело земле. Правда, возникли некоторые сложности. Многие, даже городские власти, думали, что вдова полицмейстера так и не вернулась, и никто, кроме сыскной полиции, не знал, где она находится. Фон Шпинне не торопился сообщать, что вдова никуда не уезжала, а безвылазно сидит у себя дома.

Так вот, полицмейстера можно было похоронить и без участия ближайших родственников, закон это позволял, но губернатор тянул с разрешением, он считал, что хоронить Свища без присутствия на погребении вдовы – это как-то не по-человечески и не по-христиански.

– Давайте немного погодим, – говорил он. – Вот объявится вдова, тогда и предадим тело земле, мы же все-таки люди цивилизованные, а не какие-то дикари.

Сыскная полиция тем временем во все глаза и днем и ночью смотрела за домом вдовы: кто приходил, кто уходил, какие перемещения в принципе наблюдались во дворе.

За несколько дней была составлена полная картина происходящего за высоким забором.

Все подтвердилось. Вдова действительно находилась у себя дома и, скорее всего, никуда не уезжала. Это ставило ее в списке подозреваемых на первое место. Вопрос, который прямо-таки висел в воздухе сыскной полиции – почему она так себя вела? – не имел ответа. Нужно было прямо ее об этом спросить, но пока фон Шпинне решил этого не делать.

Его больше всего интересовал третий живущий в доме человек, которого видела прачка. Предположительно это был электромеханик Суматохин, однако твердые доказательства у сыскной полиции отсутствовали, нужен был человек, который знал его и который мог подтвердить, что это и есть Суматохин.

Такой человек имелся – квартирная хозяйка Барышова Мария Елисеевна. Поначалу казалось, все будет просто: покажут этого мужчину ей и прямо спросят, кто это. Ну неужели она не признает своего жильца? Сложность была в другом. А как ей показать этого мужчину? Если он живет за высоким забором да еще прячется где-то в недрах вдовьего двора?

Долго в сыскной ломали головы. Агенты устроили засидку в нежилом тереме соседнего дома, хозяйкой которого была древняя, полуслепая и полуглухая старуха. Она согласилась пустить к себе во двор и в терем незнакомых людей, потому что почти ничего уже не понимала, а прислуживала ей такая же мало что соображающая старуха.

Подумали было привести Барышову в терем, подняться с ней на чердак и показать того, в ком она должна была, предположительно, опознать Суматохина. Но он очень редко появлялся во дворе, даже были такие дни, когда агенты его и вовсе не видели. Нельзя держать там, под стропилами, женщину неведомо сколько времени. Как же быть?

Кочкин, который, как мы знаем, отличался простотой решений, после раздумья предложил начальнику сыскной устроить небольшую панику, чтобы несколько человек стояли у ворот дома вдовы и кричали: «Пожар!», а для верности можно было кинуть в палисадник, в то место, где ничего не могло заняться, пучок горящей соломы. Да еще какую-нибудь хлопушку. В это самое время Барышова сидела бы наверху и смотрела во двор вдовы. Ведь если где-то случается пожар, то из дому и прочих закутков выбегают все. Должен выбежать и интересующий полицию человек.

Квартирную хозяйку долго уговаривать не пришлось, вернее, она поначалу даже не сразу поняла, что от нее хотят. Куда ехать, куда забираться, на какого человека посмотреть и признать? Кочкин объяснил ей, что жилец ее Суматохин нашелся, но полиция не может точно сказать, он это или не он, и им нужна помощь, поскольку она хорошо его знает. Мол, не могла бы уважаемая Мария Елисеевна подтвердить их предположение, что это Суматохин?

– Нашелся, живет в другом месте, – ревниво повторяла она за Меркурием. – Ишь ты, а моя-то комната чем ему не угодила? Я тут старалась, привечала его, а он, вишь, сбежал, пожитки свои бросил! Это почему же так? – спрашивала она даже не у Кочкина, а вообще у бесконечности.

– Да погодите вы, Мария Елисеевна! – успокаивал ее чиновник особых поручений. – Это еще не точно, это может быть совсем другой человек.

– Не переживайте, я скрытничать не стану, так прямо и скажу: это… – Она замолчала, подыскивая нужные в данной ситуации слова. – Это Суматохин, мой бывший жилец… –