Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

– Трауэршван затеял недоброе…

– Ну, это не новость, – глядя пьяным взглядом по сторонам, заметил Фома Фомич. – Мне кажется, он только тем и занят. Что вы, Иван Егорович, можете сказать по существу?

– Он хочет устроить – имитировать, как он это называет, – нападение на губернатора!

– Вот как? – начальник сыскной от услышанного даже на мгновение вышел из образа. – И что его заставило прийти к такой идее?

– Он накануне был на докладе у губернатора, рассказал ему про «Черную карусель», про братьев Человековых, что они якобы являются главарями террористической организации, но я говорил вам об этом в прошлый раз…

– Да-да, я помню! – кивал барон. Он тогда еще подумал: «Дело с “Черной каруселью” едва ли просто так закончится. Чтобы доказать свою правоту, шеф жандармов может совершить если не глупость, то какой-нибудь необдуманный шаг».

– Но, как я понял из нашего с ним разговора, Протопопов ему не поверил.

– Ну это не мудрено, уж слишком потешно звучит эта история с тайной, хорошо спрятанной организацией! Губернатор – человек прямодушный, доверчивый, но это даже для него слишком.

– Так вот, понимая, что Протопопов ему не верит или не верит до конца, он решил, что нападение подстегнет его пересмотреть свои взгляды на «Черную карусель».

– Так-так, – понимающе глянул на штаб-офицера Фома Фомич. – И, чтобы далеко не ходить, предложил осуществить это нападение вам, я прав?

– Правы! Но ничего прямо так и не сказал. Вначале завел разговор о том, что до него, мол, дошли слухи, будто бы на Протопопова готовится нападение, но сообщать это губернатору он опасается…

– Почему?

– Потому что это могут оказаться всего лишь слухи, и тогда он будет выглядеть в глазах его превосходительства дураком. А вот нападение будет как бы предупреждением и заставит губернатора усилить охрану, да и вообще отнестись к словам Трауэршвана серьезно.

– И в чем будет состоять это нападение, он вам объяснил?

– Да, сказал, что нужно будет либо бросить камень, либо палку в проезжающую карету. Создать какой-то шум. И все шло к тому, что еще немного и он предложит мне бросить этот камень…

– Предложил?

– Нет, я его опередил.

– И как же?

– Сказал, что все эти палки и камни скорее напоминают баловство, а не настоящее, требующее срочных и решительных мер нападение. Я предложил выстрелить из револьвера, но не просто в воздух, а в лошадь и убить ее.

– И что он вам ответил на это, без преувеличения, чудовищное предложение?

– Долго размышлял, а потом отказался от этой затеи, сказал, что ничего предпринимать не нужно, что пусть все останется как есть. Но я думаю, что… – Зинковский замолчал, Фома Фомич не торопил его, ждал, и штаб-офицер в конце концов высказал свое предположение: – Я думаю, он не отказался от этой затеи, просто решил отказаться от меня.

– Что-то почувствовал?

– Может быть, хотя я не давал ему никакого повода в чем-то меня подозревать.

– Да он, скорее всего, и не подозревает вас ни в чем, в противном случае не решился бы на этот откровенный разговор, – проговорил, как бы размышляя вслух, начальник сыскной. – Может, во время вашей беседы он что-то заметил. Думаю, Трауэршвана насторожило ваше предложение выстрелить в лошадь. Но это только версия.

Фома Фомич осторожно, чтобы никто не заметил, выплеснул остатки сивухи себе под ноги, взглядом предложил то же сделать Зинковскому, после чего взял стаканы и пошел к прилавку, вернулся с полными.

– Может, хотел сохранить лицо, – пояснил, сев за стол. – Вы же хорошо знаете своего начальника, кого он может привлечь вместо вас?

– Мне кажется, что никого.

– Значит, он все-таки отказался от этой затеи?

– Нет! Трауэршван решил все сделать сам.

– Сам выстрелить в лошадь? – фон Шпинне был удивлен. – Вы полагаете, он на такое способен?

– А почему нет? Александр Генрихович ради возможности продвинуться по службе способен пойти на многое…

– Но, насколько мне известно, он никогда не принимал участия в боевых действиях, да и в оперативной работе тоже. А здесь нужны и хладнокровие, и выдержка, и навык стрелять в живое существо, пусть даже в лошадь…

– Да есть у него и хладнокровие, и выдержка! – зло сощурился штаб-офицер.

– Ну если так, то, может статься, по службе продвинетесь вы, а не он.

Зинковский кивнул, однако, как заметил Фома Фомич, в глазах Ивана Егоровича радости не было, скорее тоска и недовольство собой.

– Я ведь, если начистоту, совсем не стремлюсь к повышению, мне это не нужно. Меня вполне устраивает то место, которое я занимаю…

– А к чему же вы стремитесь? – Фоме Фомичу не нравился настрой штаб-офицера. Скорее всего, тот испытывал угрызения совести, что стал играть, влез в долги, а потом и вовсе, когда его приперли к стенке, дал согласие сотрудничать с полицией. Зинковский, как мы знаем, был жандармским офицером, для него работать осведомителем в полиции унизительно, это если говорить мягко. Отсюда, скорее всего, такое уныние. Жалел ли его фон Шпинне? Нет! В конце концов, штаб-офицер сам выбрал такую дорожку.

– Да ни к чему я не стремлюсь, живу, служу, если это все, – он развел руками над столом, – можно назвать службой! – тяжело вздохнул. – Знаете, Александр Генрихович – он человек сложный, неоднозначный, да любит власть, да хочет этой самой власти еще больше, но заслуживает ли он того, что вы с ним хотите сделать?

– Мы с ним ничего не хотим делать! Он, если пойдет на то, что вы мне только что рассказали, все сделает сам, сам решит свою судьбу. Мы в этом не виноваты; скажу больше, в этом не виноваты и вы, господин штаб-офицер.

– Но я ведь, по сути, предал его, своего командира…

– Не говорите глупости, Зинковский, никого вы не предавали, не нужно раскисать. У вас весьма превратные представления о чести и достоинстве. Вы должны помнить вот о чем: служить своему начальнику – это очень хорошо и правильно, однако у вас еще есть высшая служба, служба его императорскому величеству и тем сановникам, которых царь поставил на местах, в нашем случае губернатору Протопопову. И должен особо заметить, – Фома Фомич осмотрелся и чуть выплеснул из своего стакана на пол, – ваш начальник тоже служит царю и губернатору как его ставленнику.

Зинковский только кивал в ответ. Было совсем непонятно, что означают эти его кивки. Начальник сыскной даже стал опасаться, как бы штаб-офицер, движимый неверно понимаемыми представлениями о долге, не совершил большую глупость и не рассказал все Трауэршвану. Такая опасность была, и фон Шпинне принял решение на какое-то время изолировать Зинковского.

Когда они