Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

— Наводки? Мама?

Ирэн изящно поправила браслет на запястье и невозмутимо пожала плечами.

— О, mon Dieu, Эва, не смотри на меня так. Пока ваши великие сыщики играли в психологию и допрашивали профессоров, я просто спустилась на кухню выпить воды. И увидела, как эта ваша забитая уборщица, Светлана, трясущимися руками прячет за спиной мусорный пакет.

Ирэн переглянулась с Жаном, и француз довольно улыбнулся.

— Люди думают, что если женщина любит круассаны и красивую жизнь, то она слепая, — философски заметила Ирэн. — Но я тоже из рода Амброжевских. Я знаю, как выглядит жизнь без фильтров. Светлана потащила мусорный пакет не на улицу, а к себе в подсобку. Я сказала об этом Жану, а он…

— А Жан нашел меня за воротами, — закончила Платонова. — Мои ребята перехватили ее у черного входа. Ирэн, вы подарили мне лучший кадр года.

Эва смотрела на мать и вдруг поняла, что всю жизнь видела только одну сторону этой женщины и никогда не знала ее по-настоящему. За фасадом легкомыслия скрывалась железная хватка и безупречная наблюдательность.

— Если не знаешь, как остановить ураган, — негромко произнесла Ирэн, перехватив потрясенный взгляд дочери, — нужно стать тем, кто управляет направлением ветра.

Она сделала шаг к Эве и легким, почти невесомым жестом поправила волосы на ее плече.

— Я прекрасно понимала, что Анна в любом случае получит свою сенсацию, — Ирэн изящно повела плечом, бросив понимающий взгляд на журналистку. — Такую женщину глупо держать за запертыми воротами. Но я решила: пусть лучше у нее будет повод быть нам благодарной. Я отдала ей эту Светлану с ключом, а Анна в ответ подсветила в своем сюжете совсем других героев. Я подумала, что блистательному Арно сейчас камеры и слава нужнее, чем тебе накануне свадьбы. Моей дочери и так досталось слишком много чужой грязи.

Платонова одобрительно склонила голову, признавая этот элегантный женский гамбит. — Ваша мать — опасная женщина, Эва, — с легкой улыбкой заметила телезвезда. — Берегите ее.

— Что ж, — голос Федора заставил всех обернуться, возвращая их к главному событию этого вечера. — Раз все в сборе, приглашаю вас пройти в органный зал. Там вас ждет аперитив и небольшой скрипичный квартет. А нам нужно буквально полчаса, чтобы я мог предъявить миру и этому замку самую красивую невесту.

Глава 30. Свадьба

Музыка коснулась груди глубокой, вибрирующей волной, когда тяжелые двери органного зала медленно распахнулись. Пространство мерцало светом сотен свечей, расставленных в высоких кованых канделябрах. За пультом небольшого старинного органа сидела Наталья Алексеевна. Ее спина была идеально, почти неестественно прямой, а тонкие пальцы, едва касаясь клавиш, извлекали из инструмента торжественную и щемящую мелодию. В углу смущенно замерли девушки в одинаковых дымчато-розовых платьях в готовности в любой момент подхватить ритм и продолжить уже на скрипках.

Эва переступила порог, опираясь на руку Федора, и органный зал на мгновение замер.

Это была почти сюрреалистичная в своей застывшей красоте картина. Справа, у высоких стрельчатых окон, замерла съемочная группа. Особенность момента заключалась в том, что деятельная Оксана, спасая визуальную эстетику исторического замка, категорически отказалась пускать прессу в зал в современных байках. Теперь массивный оператор с камерой был задрапирован в тяжелый бордовый бархатный плащ из местной костюмерной, а звукорежиссер стоял в камзоле в стиле эпохи последнего Амброжевского. Лишь Анна Платонова осталась в своем простом черном платье, замерев в тени колонны с присущим ей изяществом.

Но все взгляды были прикованы к Эве.

Шелковое платье, перенесшее акт жестокого вандализма, теперь выглядело как произведение искусства. Старинное французское кружево, пущенное Юлей по глубоким разрезам, струилось, напоминая морозные узоры на стекле. Оно больше не скрывало раны — оно превратило их в манифест выживания. Эва шла по проходу, и темное кружево на светлом шелке рассказывало историю женщины, которую пытались сломать, но сделали только сильнее.

В первом ряду, рядом с Ирэн и Жаном, стоял отец Федора. Кирилл Федорович смотрел на невестку, и с каждым ее шагом его лицо становилось все более пепельным.

Эва видела, как дрогнул его кадык. Для профессора Смоловского она с самого начала была живым воплощением кармы — наказанием за его давний грех, за отобранного ребенка Натальи. И когда ночью, не справившись с удушающей виной и бессилием, он пробрался в костюмерную и изорвал платье, он думал, что уничтожает проклятие. Эва поняла, что это он, в тот момент, когда Наталья Алексеевна ухватилась за возможность перевести вину на Алину. Но Тарусова была убийцей. Возможно, она бы дотянулась до ключа, если бы смогла. А вот до свадебного платья ей не было дела. Теперь же, видя Эву в этом преображенном наряде, Кирилл Федорович понимал: он кромсал не ткань. Он кромсал остатки собственного достоинства. И ему было мучительно, невыносимо стыдно.

Федор, заметив бледность отца и то, как неотрывно он смотрит на Наталью за органом, склонился к самому уху Эвы.

— Думаю, это конец, — прошептал он, пока они медленно шли к импровизированному алтарю, где их ждал регистратор. — После того как он заставил ее жить во лжи и покрывать это столько лет… после сегодняшнего дня мать подаст на развод. Она не сможет остаться с ним.

Эва посмотрела на женщину за органом, а затем перевела взгляд на Кирилла Федоровича.

— Нет, Федор, — так же тихо ответила она. — Она не уйдет.

Жених удивленно посмотрел на нее.

— Почему?

— Потому что это и есть ее трагедия. Она любит его. Слепо и страшно. Она не смогла уйти от него много лет назад и не уйдет теперь. Мы думаем, что держим жизнь за горло, а на самом деле просто медленно душим тех, кого больше всего боимся потерять. Твой отец душил ее своим контролем, а она… она останется, потому что уверена, что без нее он рухнет окончательно. Они останутся навсегда вместе, какой бы уродливой ни была их любовь, но все же это она.

Музыка стихла. Наталья Алексеевна закрыла ноты и медленно спустилась по узким ступеням. Она уже направилась к мужу, но Ирэн изящно перехватила сватью на полпути. Мать Эвы взяла Наталью под руку и, тихо заговорив о великолепии старинного органа, мягко увела ее на несколько шагов в сторону. Девочки-скрипачки тут же подхватились и, приставив смычки, окунули зал в трогающую за душу легкую музыку.

Пока регистратор из муниципалитета, нервно поглядывая на телевизионные камеры, раскладывал документы на столике, а священник замер с торжественной улыбкой на лице,