Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

Эва оказалась наедине с Кириллом Федоровичем. Профессор не смел поднять на нее глаза. Он смотрел на кружевной шов на ее предплечье.

— Красиво, — произнес он надтреснутым, глухим голосом. — Вы нашли способ… скрыть то, что было разрушено.

Эва сделала полшага вперед. В ее голосе не было ни капли обвинения, только спокойное, пронзительное понимание, от которого профессору стало еще страшнее.

— Я знаю, что это были вы, Кирилл Федорович, — произнесла она так тихо, чтобы слышал только он.

Профессор замер, словно пораженный током. Он не попытался оправдаться. Только закрыл глаза.

— Вы рвали не шелк, — продолжила Эва, глядя на его поседевшую голову. — Вы пытались вырезать из своей жизни чувство вины, уничтожить его. Вы решили, что я — наказание. Наказание вашей семьи за Олега. Вы решили, что у вашего сына никогда не будет детей, потому что однажды вы заставили его мать отказаться от своего первенца. Не знаю, может, вы в чем-то правы. Может, я действительно ваша карма. Но я также — выбор вашего сына. А он — мой выбор. И я не позволю прошлому разрушить то, что мы строим сейчас.

Он с трудом поднял на нее потемневший, полный боли взгляд. Ему больше не нужно было защищать свой фасад. Перед ним стояла женщина, которая знала о нем самое страшное, но вместо удара протягивала прощение.

— Простите меня. Если сможете.

Она не ответила и только кивнула.

— Готовы? — голос Федора вернул их в реальность. Он подошел к Эве, не заметив тяжести повисшей паузы, и бережно взял ее за руку.

— Олег будет свидетелем. Мне кажется, они с Юлей хорошо смотрятся. Странно видеть наших следователей в вечерних нарядах, но костюмерной Оксаны, кажется, хватило на всех.

Кирилл Федорович поспешно отступил назад, занимая свое место рядом с Натальей, которую как раз отпустила Ирэн, и стараясь не встречаться взглядом с сыном. Профессор незаметно, но крепко сжал руку жены. Наталья Алексеевна не забрала ее, и Эва глазами показала Федору на это.

Регистратор откашлялся. Камера Платоновой загорелась красным огоньком записи.

Церемония была короткой. В ней не было пафосных речей, только простые слова согласия, обмен кольцами и тишина, в которой слышалось дыхание каждого присутствующего.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнес регистратор.

Федор поцеловал Эву. Долго, нежно, стирая этим поцелуем всю грязь прошедших дней. А затем он отстранился и, не отпуская руки жены, повернулся прямо к объективу камеры.

Анна Платонова подобралась. Оператор в бархатном плаще чуть подался вперед.

— Вы обещали миру наши грязные секреты, Анна, — голос Федора под сводами органного зала звучал ровно и мощно. — Но правда, сказанная вслух, перестает быть компроматом.

Федор перевел взгляд в сторону, на Савицкого, с которым конфликтовал при каждой встрече, но выбрал именно его в момент, когда нужно было назвать кто станет свидетелем на свадьбе.

— Этот замок действительно хранил тайну, — продолжил Федор, глядя прямо в камеру. — Тайну моей семьи. Человек, который раскрыл преступление, человек, который много лет стоит на страже справедливости в этом районе — капитан Олег Витальевич Савицкий. Он не просто гениальный следователь. Он — мой старший брат. Сын моей матери. Мы только узнали об этом, и пока нашей семье непросто принять многое, но абсолютно точно, он часть нашей семьи.

По залу пронесся тихий вздох. Наталья Алексеевна закрыла лицо руками. Кирилл Федорович положил руку ей на плечо, и впервые за долгое время этот жест был не властным, а поддерживающим.

— Наша семья совершила ошибку много лет назад, потеряв его, — твердо закончил Федор, глядя прямо на Олега. — Но сегодня мы его обрели. И я горд тем, что у меня есть брат.

Платонова медленно опустила микрофон. Сенсация была у нее в руках, но она была упакована так, что из грязного скандала превратилась в пронзительную, благородную драму. Смоловские переиграли ее, забрав контроль над своей историей. Эва видела, что Анна не удивилась, значит, Рудницкий действительно делился с ней тем, что смог обнаружить. Кажется, она не соврала, когда сказала, что потеряла друга. Но жизнь странно устроена: в один и тот же день кто-то умирает, а кто-то рождается, кто-то уходит, а кто-то создает свою семью.

Савицкий смотрел на Федора. Между ними было несколько метров пространства и тридцать четыре непрожитых года. Капитан не подошел обниматься — это было бы фальшиво. Он просто молча, с глубоким, тяжелым уважением кивнул Федору. Этот короткий мужской кивок стоил дороже любых слов. Эва улыбнулась. Буря улеглась.

Когда объективы камер наконец погасли, а Анна Платонова, получив свою красивую, хоть и не скандальную историю, с достоинством покинула замок вместе со съемочной группой, напряжение в органном зале начало медленно спадать.

Они перешли в малую столовую. Здесь не было пафоса отмененного пышного банкета — только один овальный стол, теплый свет канделябров и белые розы.

Поскольку место ведущего оказалось вакантным по весьма мрачным причинам, эту роль мягко и непринужденно взял на себя Жан. Француз, обладающий врожденным чувством такта, поднял первый бокал.

— Mes amis, — Жан обвел взглядом присутствующих, его глаза тепло блестели. — Жизнь порой пишет сценарии, которые не под силу ни одному романисту. Мы планировали шумный праздник, а получили нечто гораздо более ценное — правду. Так пусть она будет объединяющей и освобождающей. За Эву и Федора. За их смелость быть счастливыми, несмотря на любые штормы.

За столом зазвучали негромкие разговоры. Атмосфера была странной, хрупкой, но впервые за эти дни — искренней.

Ирэн, сидевшая напротив Савицкого, изящно отломила кусочек хлеба и с лукавой улыбкой посмотрела на следователя.

— Капитан, вы так суровы в этом безупречном костюме, что я боюсь попросить вас передать мне соусницу. Вдруг вы воспримете это как попытку скрыть улики и потребуете чистосердечное признание?

Савицкий, который весь вечер чувствовал себя не в своей тарелке, вдруг чуть заметно усмехнулся.

— Для вас, Ирэн, сегодня полная амнистия. Вы свой долг следствию отдали, хотя я предпочел бы, чтобы вы пришли ко мне, а не к журналистам. — Он передал ей соусницу, и Эва с удивлением заметила, как Юля, сидящая рядом с Олегом, прячет улыбку в бокале с шампанским.

Даже Кирилл Федорович, весь вечер хранивший тяжелое молчание, начал понемногу оттаивать. Он тихо переговаривался с Натальей Алексеевной, и в их приглушенном диалоге больше не было прежнего ледяного контроля. Была только усталость двух людей, переживших крушение своего идеального мира.

Ближе к десерту со своего места поднялся Яромир Петрович. Управляющий выглядел растроганным, глядя на Эву и Федора.

— Я долго думал, что подарить