Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

Эван увидел перед собой повешенного отца, он просидел так примерно часа два. Он просто смотрел на него. У отца было испуганное лицо, глаза вытаращены, но прикрыты, синие губы сжаты, подбородок серый. Эван смотрел молча, боялся, что если закричит, то отец вдруг очнется и опять ударит его. Потом Эван начал тихо плакать, потом его затрясло, всего, тряслись губы, руки, ноги, как будто у него очень высокая температура. Как было с ним, когда он однажды заболел. Тело не слушалось его, судороги становились сильнее и болезненнее. Он закричал, неистово, из него вырывались наружу все ангелы, внутри умирал весь свет и рождалась злость. Он злился на себя за то, что не защитил маму, на мужчину, висевшего перед ним.

– «Мама, мама, мама, – отзывался его же голос эхом внутри него. – Что теперь будет со мной? Я тоже умру? Что будет со мной? Почему все так случилось?» – мысли внутри него были настолько оглушающими, они захватили его, он не мог говорить и слышать, что происходило вокруг, словно кто-то поставил жизнь на паузу.

Обеспокоенные соседи сообщили в полицию, что в соседней квартире не прекращаются крики. Когда приехали полицейские, Эван уже не кричал, он хрипел, голоса не было.

– «Странно, все как будто замерло, – неожиданно для себя в какой-то момент Эван начал внутри себя вести монолог, – я почти ничего не чувствую, ни боли от удара, который ощущал раньше, ни чувства голода, ведь я давно не ел. Ничего. Только страх. Мне страшно».

Он перестал говорить, словно никогда и не умел. Шмидт не узнала Эвана. Она шла к тому мальчику, которого видела несколько месяцев назад, и не обнаружила ничего от того Эвана. Она вспоминала день, когда видела его в последний раз. Она вспоминала, как не дождалась его звонка, и винила, конечно, себя.

Эван смотрел всегда ровно перед собой, и был заметен его нервный тик на правом глазу. Его определили в клинику для душевнобольных Шарите, находящуюся в Берлине.

Первые два года Эван не представлял из себя ничего. Существо, так его можно было назвать, не имеющее ни характера, ни увлечений, ни желаний. Он практически ни с кем не общался и проводил время в своей палате. Если он передвигался по этажу отделения, то опускал голову в пол, старался не встречаться с людьми глазами, шел рядом со стеной, хотел раствориться в пространстве. Он часто молча смотрел в окно, как будто ждал кого-то. Знал ли он, что ждать ему некого? Никто не ручался сказать это наверняка. По ночам, страдая бессонницей, он мог наворачивать круги по отделению, издавая странные звуки, то скуление, то плач, при этом сам он не плакал, мог ползать по полу или просто лечь на него, но его всегда быстро возвращали в палату.

Когда Эвану исполнилось тринадцать лет, за ним заметили инфантилизм и в то же время неконтролируемую агрессию. Агрессия, как правило, случалась после того, как ему приходилось общаться с людьми. Несколько раз к нему приезжала мисс Шмидт, но Эван отказывался выходить к ней, и вскоре сама мисс Шмидт перестала ездить.

Неизбежное общение с людьми ему приходилось переживать в моменты общей терапии, когда другие пациенты с такими же психическими расстройствами, как и у Эвана, встречались в одном зале. Это была большая светлая комната, в центре которой обитые бархатом стулья образовывали круг, примерно на двадцать персон. В центре круга стоял еще один стул, на который лечащий врач приглашал одного за другим пациентов и задавал вопросы, также пациенту самому предлагалось высказать то, что ему хотелось сказать. Такая терапия проводилась раз в неделю, и Эван на ней всегда был раздраженным, а иногда даже – агрессивным. Лечащему доктору он постоянно твердил, что ему нравятся больше одиночество и абсолютная тишина, а когда его заставляют посещать общую терапию, он испытывает несдерживаемое раздражение. Объясняя это, он впервые заговорил про различные голоса, которые он слышал в голове помимо своего голоса. От образовывавшегося гула его охватывала паника, где-то в гортани начинало стучать, в горле «вставал» ком, он переставал слышать и понимать, что ему говорят, так как звук был такой, будто его полностью с головой погрузили в воду, под водой его уши закладывало и все звуки вокруг начинали искажаться.

Иногда раздражение и агрессию ему удавалось сдерживать или вымещать на себе самом. Он мог сидеть и щипать себя, не привлекая особого внимания, или сильно сжимать кулаки, отведенные за спину, но иногда он не справлялся, и у него начинался настоящий приступ, тогда он мог наброситься на человека, который оказывался поблизости. Он душил его, плевал в лицо, хватал любые предметы и бросал в него, кричал. В таких случаях его останавливали электрошоком или кололи дозу препарата, который мгновенно приводил в порядок психику и причинял физическую боль, которая сковывала движения и не давала возможности навредить кому-либо. Большинство пациентов в клинике вели себя очень спокойно, и угроза получить именно этот препарат пугала их больше всего. После укола пациент попадал в изолятор, там его подвергали воздействию сильнейших психотропных медикаментов, от которых не было ни сил, ни возможности даже встать с кровати.

К четырнадцати у Эвана были диагностированы несколько форм психических расстройств. К ним относились: абулия, бессонница, парамнезия и яркие обрывы в мыслительном процессе, встречающееся при шизофрении.

Изначально Эван был направлен в больницу, где предполагалось его содержание как сироты и наблюдение врачей за его психологическим состоянием. Но за годы нахождения в клинике Эван долгое время был в себе, не выходил на контакт, что вызвало лишь усугубление недуга. После четвертого года приступы у Эвана участились. Это влекло регулярное применение сильных седативных препаратов. Эвану грозил злокачественный нейролептический синдром – при нем психотропные препараты разрушают организм человека. Тогда лечащий врач Эвана решил перевести его в отделение буйных больных. Там запрещалось свободно передвигаться, и большую часть времени пациентов оставляли привязанными к своим койкам, запрещалось общаться между друг другом. По мнению врача, такой режим должен был нормализовать состояние Эвана.

Через два года ему действительно значительно стало лучше. Он стал заводить разговоры, иногда на его лице появлялась улыбка, казалось, он забыл о том кошмаре, который произошел с ним, его матерью и отцом шесть лет назад. Лечащий врач, наблюдая за изменениями Эвана, отметил как-то в карте мальчика: «Готов к общению с людьми. Перевести в спокойное отделение и привлечь к работе в лечебно-трудовой мастерской». Еще через полгода врач добавил к имеющимся записям: «Избавился от абулии и признаков шизофрении, сохраняется бессонница,