Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

повторялись множество раз. Каждый день ему причиняли боль – вставляли нож в одну и ту же рану на груди. Она не успевала ни зажить, ни перестать кровоточить, а новый посетитель приходил и своими вопросами снова ударом вонзал ему острие между ребер, разбрызгивая кровь. Все спрашивали о маме, а он от своей боли едва дышал. Эван пытался рассказать все, что он помнил, но он и сам удивлялся, как какие-то детали в его памяти со временем расплываются. С каждым вопросом он помнил меньше и меньше, путался в воспоминаниях, кровавая ванна и веревка на крюке… «Откуда взялся нож? У него был нож? А кто перерезал веревку? Как он оказался на этом крюке?» – крутилось у Эвана в голове, и он не знал, где искать ответы и почему вопросы задают ему. Ему снились жуткие кошмары, по ночам его бросало в жар, он мог закричать, заплакать. Ему снилась мама. Она то кричала, то звала его на помощь, иногда ему снилось, будто он наблюдает за ней, а она собирается в своей спальне, как вдруг кто-то врывается в дом и начинает стрелять. Всегда все сны были кошмарами. После пробуждения первые десять секунд перед глазами стояла кровавая пелена.

Эвана настораживало, но в то же время и радовало поведение отца. Он был всегда рядом, иногда даже оставался с ним на ночь, присутствовал на допросах, часто садился рядом и держал за руку. Эвана это очень удивляло, ведь раньше папа никогда не был таким, но зато он чувствовал заботу. Отец разговаривал с сыном, поддерживал его, заботился о том, чтобы к Эвану как можно реже приходили люди, помимо врачей, одобрял поведение мальчика. Столько внимания он не получал, даже когда была жива мама.

Однажды, когда Эван уже полностью пришел в себя и находился в больнице только потому, что отец продолжал заниматься поиском нового для них с сыном жилья, к Эвану в палату зашла Шмидт.

Она редко заходила к мальчику. Ей не удавалось это сделать из-за подозрительно сильного нежелания отца видеть ее в палате. Ранее ей лишь урывками удавалось беседовать с Эваном. Несмотря на небольшой материал, который ей удалось собрать, она составила увесистый отчет по этому делу, в отношении портрета семьи, состояния Эвана в полной семье, смерти матери, портрет отца мальчика и состояния Эвана на данный момент, в ходе реабилитации. Шмидт уже несколько лет работала в Югендамте и знала, как отличить счастливого ребенка от запуганного и несчастного, знала, что такие трагедии в благополучных семьях обычно не случаются и это не совпадение. Она с самой первой встречи с отцом Эвана, видя его нежелание в оказании помощи ребенку людьми со стороны, понимала, что семья непростая, любви отца к ребенку нет, и по тому, как Кениг-старший общался с ней, сделала вывод о деспотичности и неуравновешенности этого человека и с каждым днем подкрепляла свое мнение, а также и материалы к делу по нему.

Эван лежал на больничной койке.

– Бедный малыш! – с сожалением, зайдя в палату и увидев Эвана, произнесла Шмидт.

Эван поднял на нее большие зеленые глаза, и ее сердце защемило от боли. Как же помочь этому ребенку? По ее рукам будто бегал ток, они рвались прижать мальчика к себе, укрыть от зла, блуждающего вокруг везде, баюкать и окутать теплом и любовью.

– Эван, дорогой, здравствуй, врачи сказали, что ты сегодня едешь домой, в новый дом со своим папой, ты рад? Как ты себя чувствуешь? – мягко, садясь на кровать, спросила она.

– Мисс Шмидт, я так рад вас видеть, я буду скучать по вам! – немного помедлив, добавил: – Да, сегодня папа заберет меня, – тон мальчика сменился с радостного на робкий, тихий и немного грустный, в глазах появилась печаль.

Шмидт была добра к мальчику и приносила ему сладкое и свежие выпуски подростковых журналов, в отличие от отца, который зачастую являлся с пустыми руками.

– Ты рад, что вы будете жить в новом месте? – заинтересовалась женщина, погладив мальчика по волосам, придвинувшись к нему.

– Конечно, рад, – совсем не радостно ответил Эван и смущенно уставился на свои маленькие руки, стал рассматривать их, нахмурив брови. Его черные густые ресницы трепетали, Эван часто моргал.

Шмидт сцепила руки, снова рвущиеся обнять мальчика.

– Эван, скажи, ты любишь папу? Он так же добр к тебе, как и я? – с нежностью в голосе пыталась разговорить его женщина, испытывающая к нему такой безмерный трепет и так остро чувствующая его боль.

– Да, – сухо ответил он, все еще не поднимая головы.

Шмидт кивнула. Эван не больно хочет идти на контакт, но у нее оставались к нему вопросы, и она должна их задать.

– А он, Эван, любит тебя? – спросила чуть торопливо Шмидт, боясь упустить момент того, как они стали чуть ближе с ним.

– Да, – ответ был неуверенным. Мельком Эван поднял голову, посмотрев на Шмидт. Их взгляды встретились, с глаз мальчика скатились скопившиеся слезы, щекочущие ресницы, словно бусинки, не задержавшись на лице, упали вниз и затерялись в белье.

– Ну что ты, что ты, мой хороший, – сердце Шмидт снова встрепенулось.

Она обняла Эвана обеими руками. Шмидт видела, какой мальчик трогательный, чувствовала, что это все от матери, и ей становилось горестно при мысли, что будет дальше с ним. Она сдержала влагу в глазах, отведя взгляд вбок, перевела дух и продолжила:

– Это хорошо. Мы всегда будем рядом с тобой в самых сложных для тебя ситуациях. Я положу в твой рюкзачок свою визитку. Если ты захочешь поболтать, звони мне в любое время, особенно если что-то забеспокоит тебя. Договорились, малыш? – заверила она ребенка.

– Да, мисс Шмидт, – Эван приободрился, будто почувствовав заботу о себе.

– Зови меня просто Норма, – произнесла она, положив руку на теплую ладонь Эвана.

Она медленно поднялась с кровати и подошла к столу, находящемуся напротив кровати, положила в рюкзак карточку и направилась к выходу.

– Мисс Шмидт… точнее… Норма, – торопливо поправился Эван, – у вас когда-нибудь было такое, что вам казалось, будто вы что-то видели или не видели?

Она взволнованно остановилась. Шмидт раньше пыталась развить с Эваном подобные темы, услышать от него что-то, какую-то зацепку, помочь вспомнить то, что, возможно, он мог забыть со дня трагедии, но мальчик был слишком замкнут. А тут он сам задал ей вопрос, который наводил на мысли. Она медленно повернулась к нему, будто к зверьку, которого страшно спугнуть.

– Почему ты спрашиваешь это? – мягко сказала Шмидт. – Что ты имеешь в виду?

– Потому что, – Эван перешел на шепот, его и без