Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

Сейчас улыбка нужна, чтобы папа понял его настрой и поддержку. Но Эвана пронзил такой холод, он увидел такой хищный взгляд, будто никаких слез-то и не было, будто это часть нового кошмара. Эван вздрогнул. Его парализовало от страха. Отец вскочил и процедил:

– Что, насмехаешься надо мной, сосунок?

Эван не успел ничего ответить, как отец подскочил к нему, схватил за горло обеими руками так, что его ноги оторвались от пола.

– Я задушу тебя этими руками, и ты больше никогда не увидишь белый свет, полетишь к своей шлюхе-матери!

Эван смотрел на него, прямо в глаза. Он не видел глаза отца так близко никогда. У него были достаточно красивые карие глаза, и лишь на радужке виднелся оливковый отблеск. Он не слышал, что говорит отец. В голове возникли такие родные мамины глаза. Слезы потекли по лицу Эвана. Он произнес еле слышно:

– Папа, не надо, пожалуйста, не надо.

Все поплыло. Папино лицо, какой-то крик, кругом крик, потолок. Эван потерял сознание.

***

Он очнулся, когда в квартире начало светать. Эван открыл глаза и рассеянно огляделся. Он сидел на стуле, его руки были связаны за спинкой веревкой, ноги примотаны скотчем к ножкам стула. Кениг сидел перед ним и ждал, когда мальчишка полностью придет в себя.

– Мальчик, ты знаешь, почему ты не похож на меня? Знаешь, почему глаза не мои? Характер не мой? Руки не мои? – сделав ударение на слове «мальчик», спросил Кениг.

Тот очень медленно, не сводя с него глаз, покачал головой.

– Я задал тебе вопрос! – со злостью добавил: – Отвечай, когда с тобой говорят, или мать тебя так ничему и не научила?! – с издевкой рявкнул он.

Эвана затрясло. Что же за забитое безмолвное существо?! Кениг резко вскочил и приблизился. Ярость бурлящей пучиной поднималась в нем.

– Нет, нет, я не знаю, – быстро, испугавшись, проговорил Эван.

– А то, что твоя мать была шлюхой, знаешь?! – Кениг наклонился и уперся лбом в лоб мальчишки, свирепо дыша на него.

Тот поежился. Из глаз снова потекли слезы. Было видно, как он старается, чтобы его голос не дрожал, и ответил:

– Нет.

Кениг подвинул стул, стоящий перед Эваном, еще ближе и сел на него.

– Тогда я тебе сейчас все быстро расскажу. Прежде чем ты, маленький урод, появился на свет, – все слова, оскорбляющие жену и самого Эвана, он говорил с особым ударением, стараясь придать этому большое значение, – мы жили с твоей мамой в Амстердаме. Славный был город. Славная была шлюха, твоя мать, – видя, как слово «шлюха» ранило мальчика, мужчина повторил его снова, ухмыляясь каждый раз над вздрагивающим «сосунком». – Мы познакомились с ней в одном квартале Амстердама, в Квартале красных фонарей. Знаешь, что это такое? Что это за квартал?

– Нет, – сухо, сквозь губы ответил Эван, стараясь не расслаблять рот.

– Что – нет? Отвечай правильно! – рявкнул Кениг. Какого черта этот ублюдок говорит ему «нет»?! Он не выносит слово «нет»! И особенно от паршивца! Ярость волной накрыла его, но мальчишка успел ответить до того, как Кениг выпустил пар наружу.

– Простите, я не знаю, – Эван уже не говорил, он с трудом произносил по слогам, его губы тряслись от рвущегося плача.

– Это квартал, где твоя мама торговала своим телом. И я увидел ее, увидел ее тело, ее волосы, я был молодым и очень глупым, я подошел к ней и сказал, что она будет только моей, я увез ее сюда, мы сбежали с ней вместе, она тоже любила меня, мы поженились. И потом в ее животе появился ты, я любил тебя, ты можешь поверить, что я любил тебя? Гладил тебя, когда ты был в ее животе?! Я любил ее еще больше. Я занимался с ней любовью, как никогда раньше, я цедил свое счастье по капле, упивался, я плакал от радости, когда я был в ней. Вот насколько была сладкой для меня твоя мама. Через месяц меня призвали в армию, но я оказался не годен из-за слабого зрения. Но мне и еще кое-что сказали. Как думаешь, что? – и он сразу же продолжил: – Откуда же тебе знать, у тебя же в штанах ничего нет, ты же у нас девчонка. Вечно за маминой юбкой бегал. Сосунок! – с особенной злобой произнес он. – Мне сказали, что я не могу иметь детей. И не мог. Никогда. В тот день я избил ее, точнее, я бил тебя, когда ты был в ней, – он замолчал. Он продолжал молчать, встал со стула, склонив голову и держа ее на кулаке, который плотно прижал ко рту. Он молчал.

– «Чем же я думал, когда решил жениться на этой подобранной, никому не нужной шлюхе? Как она меня окрутила так? Чем? Вся моя жизнь превратилась в тлен из-за нее», – крутились мысли в голове Кенига, ощущающего себя потерянным, не видящим смысла в своем дальнейшем ничтожном существовании.

Кениг стоял неподвижно минуту, две, и только лишь его глаза бегали из стороны в сторону. Мальчишка с ужасом взирал на него, ждал его действий, боялся. Кениг убрал кулак и начал говорить очень медленно:

– Она долго умоляла оставить тебя, она клялась, что это наш ребенок, и ты родился. Вы оба сломали мою жизнь, я тот, кем вы сделали меня. Женщина, которую я любил, которую я хотел любить, предала меня. Я всю жизнь жил и ждал, что она опять придет с животом и, конечно же, не от меня, – его тон постепенно грубел, становился резче и раздражительнее. – Она всю жизнь изменяла мне. Чертова шлюха, чертова шлюха! – он перешел на крик и, выпалив эти слова, снова замолчал, закрыв себе рот кулаком, частичка его жалела о сказанном. Но ровно минута, и он снова повторил: – Шлюха, шлюха, шлюха! – с каждым разом его голос становился слабее, он повторял это снова и снова, и это превратилось в истошное протягивание, в слезах: – Че-е-ертова шлюха-а-а, – завыл в конце он. Он стоял весь мокрый, по его морщинистому толстокожему лицу текли капли пота, ссутулившись, он наклонился к мальчику ближе. – Да, смотри, я плачу! Как никчемный, – жалостливо усмехнулся он сам над собой. – Радуйся, вот что вы сделали со мной! Пускай и твоя мать смотрит на меня, – он поднял лицо в потолок, сделал глубокий вдох, он буквально наполнил полностью легкие и на выдохе приблизился к Эвану, вплотную прижался носом к его носу. – Ты больше никогда не увидишь меня, Эван! – и с размаху ударил его.

Наступила темнота.

После того как утром, очнувшись, сидя на том же стуле,