Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

Эван резко замолчал, его взгляд остановился. Наступила мертвая тишина. Глаза Эвана расширились и заблестели, наполнившись слезами, и Шмидт развернулась на сто восемьдесят градусов, буквально на одной ноге.

Перед ней стоял отец Эвана, его лицо было не таким, как прежде, оно уже не излучало уверенность, а наводило страх, исказившись гневом.

– Мисс Шмидт! – рявкнул он, – вы опять здесь, мы вроде с вами уже разговаривали, и я вам говорил, что не хочу вас здесь видеть! Мне придется обратиться за помощью к своему адвокату. Посмотрите на Эвана, – рукой он указал в сторону ребенка, – он плачет! – он подошел быстрым шагом к женщине и, уставившись на нее, сказал: – Вы пытаетесь вынюхать то, чего нет, сводя с ума ребенка. Оставьте нас в покое, Шмидт! – процедил он сквозь зубы.

Шмидт не слушала всего, что он ей говорил. Она повернулась к Эвану и сказала:

– Эван, ничего не бойся, мы скоро увидимся с тобой.

Она обошла Кенига, презрительно окинув его взглядом, и вышла из палаты.

Она бежала по коридору к телефонной будке, с нее слетел белый халат, накинутый на плечи. Сердце громыхало в груди, как барабан, по которому нещадно стучит шаман, напуганный бурей. Эван! Эван… который сейчас останется наедине с этим ублюдком, поедет с ним в незнакомый дом. Кому звонить, кого звать на помощь?.. Есть всего один вариант. Она позвонила начальнику своего отдела.

– Мистер Мюллер, простите, что поздно беспокою, это Шмидт! – запыхаясь, выпалила она.

– Что у тебя, Шмидт? – серьезным размеренным тоном, как обычно, ответил он.

– Дело очень срочное, – она задыхалась от волнения, ее сердце колошматилось. – Эвана Кенига сегодня выписывают из больницы, я зашла к нему, чтобы попрощаться, мы с ним поговорили, и, как только я собралась уходить, перед самым моим уходом он сказал мне, что видел своего отца возле дома, перед тем как обнаружил мертвую мать. И в тот момент в палату зашел его отец, – на одном дыхании, торопясь, доложила она, проглатывая некоторые окончания слов.

– Шмидт, ты уверена, что правильно поняла то, что тебе хотел сказать парень? – удивленно, но не очень заинтересованно уточнил начальник.

– Конечно! Я и раньше замечала, что мальчик что-то знает, но не говорит, потому что он запуган, все это имеется в моем отчете, он решил сказать мне это, потому что боится, – с полной уверенностью того, что она обладает всей информацией, заявила Норма.

– Стоп, Шмидт, несколько месяцев команда полицейских работала над этим делом, и версия, в которой отец попадал под подозрение, отработана, они не нашли на него ни одной зацепки. Из отчетов следует, что мальчик ни разу не говорил, что он видел отца в тот вечер, не жаловался на отца, что тот обижал его самого или его мать, – основательно и размеренно, но с легкой ноткой раздраженности стоял на своем начальник. – Ты слишком взволнована, я понимаю, дело серьезное… – Мюллер постарался не раздражаться, успокоить свою впечатлительную сотрудницу, но та его прервала:

– Он напуган! – воскликнула она. – Всегда был напуган, а сейчас – особенно, – Норма теряла самообладание, переходя на крик. – Послушайте, я не уверена, вошел Кениг после того, как Эван сказал мне, что видел его, или до. Но он видел, что мальчик испугался, увидев его. И если даже он не слышал, что именно сообщил мне Эван, то он может или догадаться, или заставить Эвана рассказать все ему, – она нервно топталась на одном месте, теребя пальцами свою сумку, голос ее дрожал.

– Норма, я понимаю тебя, ты переживаешь за мальчишку, но мы не полиция, и ему всего десять лет, он мог все это придумать, чтобы привлечь твое внимание к себе…

Шмидт перебила Мюллера:

– Но я знаю, что это все правда! Я ждала этого, когда Эван даст нам понять, что все не так просто! – завопила она, ударяя при этом по панели, на которую был подвешен телефон.

– Иногда мы слышим то, что хотим слышать. Дописывай свой отчет, и я жду завтра его на столе, – начальнику совсем не понравилась манера, в которой Шмидт позволила себе говорить с ним, и он не собирался из-за ее домыслов взваливать на себя ответственность. – Передашь мне отчет, и дело закрыто, – послышался строгий тон в телефоне. И тут же – звук брошенной трубки.

Она не спала всю ночь, а утром, опустошенная, с чувством полной ничтожности, переступила порог пустого кабинета начальника и положила папку на стол.

Весь день в голове звучал голос мальчика, каждый раз он говорил ей что-то новое. Но на самом деле звонков не было. Несколько раз она хватала трубку, начинала набирать его номер и резко бросала телефон. Нельзя, нельзя вызывать подозрения отца и навлекать на бедного Эвана беду!

***

Выйдя из больницы и оказавшись на свежем воздухе, Эван замедлился. Голова закружилась. В ногах будто не было сил, какая-то зябкость просквозила во всем теле, от чего он съежился. Он захотел скорее оказаться снова в кровати.

За пределами больницы он чувствовал себя менее уверенно. Отец шел рядом, неся его вещи, а свободной рукой держал его за плечо. Но Эвана это больше сковывало, чем оберегало. Они сели в такси и стали отъезжать от здания, которое в последнее время было местом спокойствия. Местом, в котором о нем заботились и переживали. Здесь он улыбался чаще, чем за все десять лет жизни с мамой и папой.

И все равно дом для него был именно тот, где они жили втроем. И сейчас он ехал именно в тот дом, он представлял свою родную лужайку, светило яркое солнце, именно такое, какое бывало, когда они с мамой проводили вместе время на лужайке. Вот он слышит позади себя мамин звонкий смех, и сам, расплывшись в улыбке, поворачивается на любимый тембр, видит порог ванной, дверь закрыта, но из дверной щели, прямо по полу, к его ногам течет, закручиваясь в потоки, тягучая вязкая алая кровь. И больше ни солнца, ни смеха. Эван кричит.

– Эван, Эван! – грубый голос звал его все громче. – Эван!

Эван протер глаза, по спине и лбу текли капли пота, по щекам – жгучие слезинки.

– Извини, пап, я заснул.

– Я уже понял это, потерпи чуть-чуть, скоро уже приедем, вон там мы будем с тобой жить, – и он показал пальцем на дом, к которому они подъезжали.

Водитель сбавил скорость.

Так у Эвана началась новая