Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

знал этот звук. В детстве, моясь в ванне, он мечтал, что мама придет к нему с полотенцем, укутает и отнесет в кровать. Никто не приходил, а он никогда не вытирался сам, поэтому, вылезая из ванны, он слышал звук множества капель, падающих с него на пол.

Услышав знакомый звук, он резко повернул голову вправо. Мама Эвана висела на крюке от люстры за перевязанные веревкой руки, ее тело обмякло, голова смотрела вниз, груди были поджаты руками друг к другу и по-прежнему имели идеальную форму. Она была абсолютно голой, ее прекрасное тело испещрили раны. Их было много – на животе, бедрах, руках. Порезы были резкими, не рваными, сильными, из них уже перестала течь кровь. Она вся собралась на полу. Алая, словно зеркальное полотно, она отражала маму.

Оцепеневший Эван сделал шаг вперед. Может, ему мерещится? Разве это возможно? Он не понимал, что это правда, не верил, что это его мама. Эван тихо произнес дрожащим голосом: «Мама?», продолжая делать шаги. И тут же запах свежей крови ударил ему в ноздри так, что ему пришлось зажать рот и нос, чтобы сбить приступ рвоты. Он огляделся, рядом с мамой ничего не было, он сбежал вниз по лестнице, схватил кухонный нож. Вернувшись наверх, он снова вошел в ванную, испортил мамино отражение на полу и встал испачканными в крови ботинками на край ванны. Эван вытянул руки вверх к крюку, схватил веревку и резкими движениями начал резать ее ножом. Почувствовав, как скользят ботинки, Эван посмотрел вниз и увидел в оставшейся луже крови сосредоточенный взгляд матери, направленный ровно на него. Ее тело слегка раскачивалось. Его проняло холодом. Что происходит? Почему мама раскачивается?.. Он выбежал из ванной с невероятной скоростью. Прежде белоснежные обои, чистые деревянные ступени, перила – все вокруг покрылось кровью. Его обувь, одежда, руки и даже лицо отливали красным. Распахнув дверь, через которую он вошел в дом, он почувствовал на себе тепло весеннего ветерка. Он увидел ту самую улицу, по которой полчаса назад бежал, радостно торопясь домой. Эван закричал, он услышал звук собственного крика словно со стороны. Крик души, рев сердца.

***

Эван очнулся в светлой комнате. От яркого света глаза едва открывались. В ту же минуту, как ему удалось это сделать, в комнату вошла женщина, одетая в белую рубашку, заправленную в темные брюки. Она подошла к койке, на которой лежал Эван, и со спокойным выражением лица произнесла:

– Здравствуй, Эван, – она внимательно его рассматривала.

Эван смог широко открыть глаза. В голове была странная тупая пустота – мыслей совсем не было, взгляд устремлялся в одну точку.

– Эван, ты помнишь, что с тобой произошло? – произнесла женщина бархатным голосом.

Ему казалось, что он напряг каждую клеточку нутра, чтобы хоть что-то пришло ему на ум, но от этого толку не было никакого, наоборот, левую сторону головы пронзила резкая боль, от которой он снова сильно зажмурился. Женщина подождала еще минуту, прежде чем продолжить:

– Эван, не бойся, врачи предупредили, что память вернется нескоро. Я здесь, чтобы рассказать тебе, что с тобой случилось, и помочь разобраться в ситуации.

Он расслабил глаза, перестал их так сильно жмурить, но не открыл полностью. «Где я? Где мои родители? Что случилось? Почему так болит голова?» Его глаза забегали. Какой-то аппарат рядом стал подавать звуковой сигнал. В комнату торопливо входили люди, много людей, все в белых халатах. И вдруг все вокруг – стены, свет, люди, все, что было до этого светлым, стало покрываться алой пеленой.

***

– Ваши расспросы только повредят моему сыну. Вы представляете, что он пережил? – настойчиво говорил мужчина и, не дав времени на ответ, продолжил, уже с большим напором: – Вы же были на месте преступления, видели, что произошло, – раздражение мужчины перешло в размахивание руками перед лицом надоевшей ему женщины, – видели тело моей жены, я тоже все это видел и до сих пор не могу спать, а что же чувствует он? – смотрел мужчина с презрением на женщину, – ему скоро исполняется всего десять, и неизвестно, оправится ли он к этому времени!

Шмидт терпеливо выслушала тираду. Когда мужчина замолчал, она на всякий случай сделала паузу, но он ничего не собирался добавлять. Значит, можно отвечать. Набрав побольше воздуха, она начала быстро говорить, потому что мужчина явно был из тех людей, которые без труда перебивают собеседников:

– Я все понимаю, мистер Кениг, но мальчика обнаружила соседка из дома напротив, когда он, выйдя из своего дома, побрел по улице, оставляя за собой кровавые следы. Его руки тоже были запачканы, и он кричал одну единственную фразу: «Я убил свою маму. Я убийца».

Заметив на лице мужчины насмешку, она скрестила руки на груди, обороняясь от него ментально.

– Мистер Кениг, – сказала она, – как вам, полагаю, известно, я являюсь представителем Югендамта, и, в отличие от ювенальной юстиции, которая тоже заинтересовалась этим делом, я хочу защитить вашего сына и следить за тем, чтобы в ходе расспросов полиции его права не нарушались. А также я хочу оказывать психологическую поддержку вашему ребенку…

– Мисс, – все-таки перебил ее Кениг, – если нам понадобится защита, мы обратимся за помощью к адвокату. А психологическую помощь, позвольте, я буду оказывать своему сыну сам, – он хотел было развернуться, но разве она может дать ему так просто уйти?

Шмидт воскликнула:

– Мистер Кениг! У вашего ребенка сильнейшее нервное потрясение, он уже длительное время находится в состоянии шока, врачи делают все возможное. Но его положение очень серьезное, детская психика может не выдержать, и он может получить психологическую травму, которая отразится на всей его жизни, – миролюбивым голосом произнесла она.

Кениг, сделав большой вдох, а затем выдох, сделав шеей один круг и опустив плечи, сдержав бросающееся в глаза раздражение, накопившееся от диалога, смягчил интонацию, но с гневным выражением лица ничего поделать так и не смог, и заключил:

– Мисс Шмидт! Я очень вам признателен, но я так же являюсь неким представителем своего ребенка, и позвольте мне, пока Эван не в состоянии справляться сам, решать за него, что ему необходимо.

Отец Эвана развернулся и пошел прочь.

***

Эван пришел в себя на следующее утро. Врач осмотрел его и под натиском дежуривших круглосуточно в больнице полицейских составил заключение, где обозначил состояние мальчика удовлетворительно-стабильным. Органы начали свою работу.

Эван провел в больнице три месяца, и это было продолжением кошмара, который он пережил в ванной своего дома. Его постоянно допрашивали, все время разные люди – полицейские, врачи, какие-то незнакомцы, отец. Вопросы