Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

После смерти жены дом пришлось продать по двум причинам: первая – по советам психологов, с целью уберечь сына от потрясений, вторая – из-за потребности в деньгах.

Смерть жены полиция признала убийством с целью ограбления. А точнее сказать, следствие посчитало, что грабители проникли в дом (их количество так и не было установлено), так как свет в окнах не горел. Затем они обнаружили жену в ванной комнате, зверски изрезали и подвесили на крюк от люстры. Момент того, как они скрылись из дома и появился Эван, не находил логической связи. Весомый свидетель по делу был лишь один – это соседка, обнаружившая перепачканного кровью Эвана на улице. В общем, из-за ограбления Кениг-старший остался в бедственном положении, и даже на похороны жены не было денег. Естественно, по второй причине он выставил дом на продажу. Сделка состоялась очень быстро, так как цену Кениг обозначил самостоятельно – не тратить же последние деньги на оценщиков?! Да, цена была смешная, но деньги нужны сейчас, а потом он как-нибудь выкрутится…

Вырученные от продажи дома деньги Кениг промотал на карточные игры, оставшись при этом еще и должным. На скромные похороны жены, без отпевания и прочих изысков, новый костюм, оформление страховки, которой не было у мальчишки ранее, когда он попал в госпиталь, Кениг занял у неравнодушных, уже бывших, соседей. Кениг не имел возможности выпивать целыми днями, как ему этого хотелось, потому что днем ему приходилось навещать сына, а там заодно общаться с полицейскими, противной мисс Шмидт и два раза даже с прессой. С журналистами он делал это с удовольствием. Когда все «официальные» мероприятия заканчивались, он отправлялся в бар, к своему другу, который, кстати, и подтвердил алиби для Кенига в день убийства, сказав, что они вместе до самой ночи выпивали в его баре, и даже после того, как все посетители уже ушли.

На радость Кенига, за время того, как сын находился в клинике, ему назначили пособие по потере супруги благодаря той самой мисс Шмидт. Естественно, что она поспособствовала в этом вопросе только ради Эвана, разузнав, что Кениг перестал ходить на работу. При жизни супруга Кенига зарабатывала не хуже мужа, а иногда и больше него. Утром, проводив сына в школу, она шла на почту, где забирала почтовые отправления, которые затем разносила по домам, эта работа занимала не так много времени, но и была не слишком хорошо оплачиваемой. На разнос почты уходило полдня, остальные полдня были свободны. Она всегда торопилась домой, Кенигу не нужно было повода для вспышек ревности, и он всегда следил за тем, задерживается ли она. Поэтому вторая работа была на дому, она брала заказы у женщин, желающих хорошо и изысканно выглядеть, так как хорошо умела шить и вязать. Заказов было много. Женщины, у которых хорошо зарабатывали мужья, никогда не жалели на себя денег.

Кениг получил деньги сразу же за три месяца пребывания Эвана в больнице, и только благодаря им смог снять квартиру в квартале для малоимущих. Ну что же, хоть какая-то польза от мальчишки. Квартира была очень скромной: одна комната, маленькая кухня, кладовая, прихожей не было, при входе в квартиру сразу же попадаешь в комнату. В комнате были диван и разборное кресло, которое Кениг перенес в кладовую, куда определил жить сына. Кресло поместилось по ширине, но в разборном виде дверь уже не закрывалась.

В первые же дни Эван понял, что такого отношения от отца, как было во время его пребывания в больнице, больше никогда не будет. Он узнавал того жестокого, грубого человека, с которым прожил все девять, а точнее, уже десять лет, ведь пока он был в больнице, ему исполнилось десять, и этот день рождения отличался тем, что его просто не было. Папа не выделил даже словом этот день, а Эван сам не решился напомнить о нем.

Эван снова пошел в школу. Он ловил на себе взгляды людей, а бывало даже, замечал, как не только дети, но и взрослые бурно перешептывались, увидев его. Эван перестал общаться с Люсель и Конором. Отец не давал ему на школьные обеды, поэтому он все чаще и чаще оставался голодным. Дом весь был завален бутылками из-под пива, вечернего ужина Эван не заставал. Денег оставалось все меньше, и стало не хватать на таблетки, которые были выписаны Эвану для продолжения лечения. И ему начали сниться кошмары. Он просыпался весь мокрый, снимал свою единственную пижаму, вешал ее на спинку кресла и ложился обратно голым, молясь о том, чтобы быстрее заснуть.

Одна ночь запомнилась ему больше других. Ему снилась мама, потом Люсель, она позвонила в дверь их с папой квартиры и, когда Эван открыл, протянула ему свой рисунок. Он был сложен вдвое, Эван развернул его и увидел себя рядом с окровавленным телом мамы, а в руке у него был нож. «Я убил ее», – тихо, утвердительно произнес он. «Да, это ты», – ответила Люсель маминым голосом. Эван не кричал, он молча проснулся и, открыв глаза, почувствовал обжигающие слезинки на щеках.

Эван давно перестал кричать, у него больше не было сил. Он научился жить с этим ужасом. Тихо встав, почти не моргая, отчужденно глядя под ноги, он побрел на кухню – в горле пересохло. Завернув на кухню, он увидел свет тусклой лампы. Эван притаился и спрятался обратно за угол. За столом сидел отец, склонившись. Он явно был нетрезв, по щекам бежали слезы, рука держала прозрачный стакан, стоявший на столе, в другой руке он держал какую-то карточку. Кажется, фотографию. Отец что-то говорил, Эван не разбирал слов, язык отца сильно заплетался.

Эван раньше никогда не видел отца плачущим, он часто видел, как плакала мама, видел свои слезы, но только не отца. Скорее всего, на фото мама… Отец в расстроенных чувствах… Внутри Эвана зарождался импульс. Он может подойти к нему, сесть на колени, ведь за столько времени после трагедии они ни разу не поговорили о случившемся, папа ни разу не сказал Эвану: «Ты ни в чем не виноват», не погладил по голове. А ведь Эвану столько пришлось пережить, и он мечтал, чтобы единственный теперь уже близкий человек позаботился и утешил его.

Эван сделал неуверенный шаг, потом еще один и еще, перед тем как отец заметил его и поднял голову. Их глаза встретились. Эвану захотелось улыбнуться папе, совсем слегка, уголками губ, хотя в последнее время считал, что он больше никогда не улыбнется.