Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

– Нет, – покачал он головой. – В жизни много других дел.

– Ну а я хочу детей, – бросила я вызов. Это прозвучало ясно и правдиво. Я хотела быть похожей на Сияющую Женщину, перепрожить противоположный положительный опыт. – Я хочу знать, каково это – иметь полноценную семью. – Она такого не говорила, но я и сама знала, что без детей буду целыми днями оставаться один на один со своими воспоминаниями, правдой о тебе и отце, всегда присутствующей и неизбежной. Приход новых душ в мою жизнь казался мне важным.

– Мы молоды, – сказал он, отмахиваясь от моих слов. – У нас полно времени, чтобы принять решение. – Он стоял, уперев руку в бок, с сигаретой между пальцами и на секунду напомнил мне отца.

На следующий день, пока Мясник работал, я пошла в библиотеку, и там добрая женщина-библиотекарь помогла мне разобраться, как получить аттестат об окончании школы, чтобы я смогла подать заявление в общественный колледж в Портленде. А оттуда я перевелась бы в тот самый колледж, где училась Сияющая Женщина, – заведение мечты из красного кирпича с собственными лесными пешеходными тропами.

– Почему вдруг Портленд? – спросила библиотекарь, быстро щелкая мышкой. – Климат там дождливый.

– Мне нужна перемена места.

– Понимаю. Что ж, определенное сходство с Сан-Франциско есть. Уверена, тебе там понравится. – Она не знала, что я буду вечно тосковать по ощущению влажной жары на коже, по пальмам, качающимся над головой, по внезапным электрически-синим вспышкам цветков имбиря, по продавцу манго, неподвижно сидящему на углу улицы по дороге на пляж. Во мне плескались волны, омывающие берег, их шум навсегда останется со мной. Но мне нечем было заполнить глубокую пропасть тоски по Гавайям и по тебе, дорогая родительница, поэтому я осторожно двигалась по самому краю, стараясь не смотреть вниз.

Я вышла из библиотеки со стопкой распечатанных бланков и полезной информации для ознакомления. Вернувшись в квартиру, я нашла на подушке записку Мясника, он часто их оставлял: «К-Love, ты весь мой мир». Заполняя документы и совершая необходимые звонки, я каждый раз запиналась на своем имени. Казалось неразумным официально сменить имя Селин на какое-то другое. Меньше всего на свете мне хотелось привлечь к себе внимание. Но что такого, если в графе «предпочитаемое имя» я напишу не Селин? По правде говоря, каждый раз, когда я выводила «Селин», меня преследовало ощущение ее присутствия, ее больного тела рядом со мной; мне казалось, что я проживаю одну из версий ее жизни, а не своей. Но Кристина умоляла не мучить себя переживаниями, назвала подаренное имя последним проявлением любви Селин, смыслом ее короткой и трудной жизни, говорила, что дочь была счастлива предложить себя, тем более своей единственной подруге. Ближе к концу Селин, казалось, чувствовала себя еще хуже, чем обычно, ее личность почти полностью затмилась болезнью. У меня не было времени попрощаться с ней в ту ночь, но я жалела, что не зашла напоследок в темную спальню в глубине квартиры, не поцеловала прохладный лоб Селин. Не попросила прощения, что оставляю ее. Я пыталась напомнить себе, что мертвым безразличны формальности вроде номера карточки социального страхования, но имя подруги казалось священным. Я поклялась себе, что никогда не буду им пользоваться, если удастся этого избежать.

Я снова взглянула на записку Мясника, на его бисерный почерк, выглядевший как сплошная вязь из букв, и расфокусировала взгляд. К-Love. Clove, пряная гвоздика. Клов. Я вписала это имя в строчку и произнесла несколько раз вслух, как заклинание: «Клов».

* * *

По данным из библиотеки, Портленд, штат Орегон, был лесистым и суровым краем, зеленым и диким, с бурлящими реками и цветущими розами, с извилистыми тайными тропами, где зачарованные совы сидели на высоких ветвях, крутя головами во все стороны. У Мясника не было достаточно надежной машины даже для того, чтобы выехать за пределы Сан-Франциско; несмотря на всю любовь, он не поедет искать меня в совершенно другом штате. Я сниму квартиру одна, в том месте, где никто меня не знает. Я буду редактировать и репетировать свою историю, пока она не начнет отскакивать от зубов. И я больше никогда не позволю себя жалеть.

* * *

«Как дела, дорогая?» – спрашивал Мясник. «Отлично», – отвечала я. Отлично, после того как я втайне сдала экзамен на аттестат. Отлично, когда бронировала квартиру по телефону, переводя аванс. Отлично, сказала я в то утро, спустя почти два года после переезда на Бесси-стрит, когда уже знала, что ухожу насовсем, а не в прачечную, как обычно. Я вышла из дома с целым мешком белья, закопав в нем несколько вещей, которые собиралась взять с собой. Теперь это выглядело ненужной жестокостью. Могла бы отнести белье обратно в квартиру, после того как мой любовник ушел на смену; не стоило вываливать простыни и одежду на углу улицы. Но родители были навсегда потеряны для меня, а Мясник постоянно хотел мусолить прошлое, говорить о нем, постоянно напоминать мне, что даже жалкая жизнь, которую он мне предлагает, намного лучше той, откуда я выбралась. Он всегда будет чувствовать, что у него есть преимущество, даже если вслух никогда такого не скажет. За несколько ночей до отъезда я услышала, как он разговаривает с другом в гостиной. Между ними плавал дым от косяка, и речь Мясника была заторможенной, он казался озадаченным: «Ее отец регулярно избивал мать, а потом мать укокошила его. Она была там в тот самый момент». Друг присвистнул: «Да уж, реальная травма. Тут терапии на полный рабочий день, это же как вторая работа». Мясник сказал: «Да, но она не хочет этого признавать. Тем более прорабатывать». Я не могла видеть его из коридора, но знала, что в тот момент он запустил обе руки в свои длинные густые волосы и откинул их назад. Друг сделал глубокую затяжку. «Нет, я говорил о тебе. Это дерьмо будет второй работой именно для тебя».

Мясник вздохнул. Больше он ничего не сказал, но вздох был достаточно красноречив.

Я бросила последний взгляд на одежду Мясника, вываленную на перекрестке. Я оказала ему услугу, избавившись от одежды, пропитанной моим запахом, освободила его от работы надо мной. Над улицей висел густой туман. Серебристый блеск в кармане рубашки привлек мое внимание. Пачка пластырей «Никоретте». Я села на обочине и позволила себе заплакать. Можно ведь просто вернуться. Подобрав одну из его обтягивающих белых рубашек, которые мне так нравились, я понюхала ее. Но нет. Нельзя позволить себе впасть в сентиментальность. Мне предстояла работа, которую нужно было проделать, хотя