Покаяние - Кристин Коваль

их с Сайрусом мир вращался вокруг сыновей. На пожелтевших фотографиях, снятых в то время, когда чаще всего делали только один кадр, потому что пленка стоила дорого, запечатлена неидеальная, но счастливая семья: у кого-то закрыты глаза, кто-то улыбается, кто-то хмурится. Джулиан с Грегори играют в песочнице на заднем дворе, Грегори такой маленький, что Джулиан ради смеха наполовину закопал его в песок. Джулиану где-то десять, он примеряет новые лыжи, которые нашел под рождественской елкой, и улыбается, показывая ямочку на подбородке, а Грегори раскладывает на полу игру «Невероятный Халк». На более поздней фотографии Джулиан и Сайрус стоят у раковины и Сайрус показывает сыну, как сбривать пушок над верхней губой, а на следующей фотографии Джулиан нагибается над раковиной и показывает на практически несуществующие волоски, которые будто бы в ней разглядел. На всех фотографиях у Джулиана и Грегори гладкие, по-детски пухлые щечки, умиляясь которым Мартина целовала сыновей в лоб, и густая шевелюра. Теперь черные волосы Грегори тронула седина, а светлые волосы Джулиана начали редеть. Невольно Мартина думает, не являются ли эти внешние метаморфозы отражением того, что происходит у них в душе: может, редеющие волосы у Джулиана – показатель всего, что у него забрали, всего, что уже не вернуть.

Джек переворачивается и сбивает с дивана документы, и, когда Мартина наклоняется их поднять, из бумаг выпадает старая семейная фотография Шиханов. Нико здесь, должно быть, семь или восемь, Нора на год младше. Энджи дала ей фото, чтобы Мартина запомнила Нико таким, каким он был.

– И Нору, – добавила Мартина, и Энджи улыбнулась и прикоснулась к фотографии.

– Да, – сказала она. – И Нору. Нас всех.

Голова у Энджи теперь почти всегда ясная, ее зашкаливающая тревожность сменилась оцепенением, хотя, возможно, она просто свыклась со своей новой реальностью, и эти слова она произнесла не с лихорадочным отчаянием, а с грустью.

На фотографии Нора и Нико устраивают возню: Нико щекочет Нору, и она смеется. Они излучают ту же детскую трогательность, что и Джулиан с Грегори на своих ранних фотографиях, ту самую, что есть в каждом ребенке, пока его не поломает мир – или наоборот, – только волосы у детей не светлые и темные, а светлые и рыжие. У них, правда, отняли больше, чем у Джулиана с Грегори. Гораздо больше. Мартина внимательно рассматривает фотографию, пробегая пальцами по лицу Нико, и думает: каким бы он вырос, кем бы стал, будь у него такая возможность?

Она слишком разбита, чтобы по пути в спальню перешагивать скрипучую ступеньку, на которую никогда не наступает Джулиан. Усталость – постоянная спутница Мартины с тех пор, как Дэвид постучался к ней в октябре. Она закрывает дверь и включает потолочный вентилятор на полную мощность, чтобы поспать спокойно. Если снова что-то произойдет и Дэвид будет стучаться, она просто не услышит.

На следующее утро Джулиан звонит ей на мобильный, когда она выпускает собаку пописать. На часах пять тридцать утра, и Мартина слишком утомлена, чтобы вести Джека гулять на кладбище. Она стоит в дверях, надеясь, что холодный воздух ее взбодрит, но начинает понимать, что, возможно, не просто устала из-за дела Норы.

– Гил наконец-то перезвонил, – говорит Джулиан.

– И? Есть подвижки?

Джек, ленясь идти на траву, стоит на дорожке и беспрерывно лает, и Мартина вглядывается в темноту. В поле напротив дома светятся чьи-то глаза. И не одна пара, а несколько. Учитывая, как низко они от земли, это не может быть стадо лосей, думает она, скорее рыскающие по округе койоты.

– Нет. Уж лучше бы он вообще не звонил. Тогда я хотя бы мог надеяться, что он будет снисходителен к тринадцатилетнему ребенку.

Грудь у Мартины сдавливает, слова Джулиана тают, и она вдруг понимает, что дело не в стрессе и не в реакции на отказ Гила от переговоров. Голова у нее кружится, и Мартина пятится в дом и садится, не ответив Джулиану и не закрыв дверь.

– Мам? Ты меня слышишь?

Она хватается за грудь, охает и всем телом оседает на стул.

– Это сердце, – шепчет она, вешает трубку и успевает набрать «девять один один», прежде чем теряет сознание.

Джек влетает в дом и воет. Нюхает Мартину, снова воет, а затем семенит к дверям, где стоит и охраняет Мартину от виднеющихся в поле глаз.

На другом конце провода Джулиана захлестывает паника, и он чуть не проливает кофе на бумаги по своему последнему делу со смертным приговором. Одышка, усталость, запавшие глаза. Все это время дело было в ее здоровье, а не в возрасте и тревожности. Он вернулся в Нью-Йорк из-за работы и собственных обследований, хотя у него, скорее всего, ничего серьезного, и теперь он в трех тысячах километров от Мартины и не может помочь ей. Она его мать, она старше и хрупче. И почему только он не уговорил ее показаться врачу, не занялся ее здоровьем вместо своего? В телефоне раздается гудок: она или повесила трубку, или, может, уже умерла.

Пока он звонит в полицию Лоджпола, чтобы они отправили скорую, бежит домой собирать вещи, берет такси до аэропорта Ла-Гуардия и пишет Маюми, что срочно уезжает, проходит два часа. Мартина не ответила на его сообщения, из больницы никто не звонил. Он уже так давно не живет в Лоджполе, что не знает ничьих номеров, только номера Энджи и Дэвида, но он не может просить их о помощи, потому что сам должен помогать им. Наконец он звонит по общему номеру в больницу, и его переключают на медсестру с отрывистым голосом, по которому непонятно, доброжелательна она или нет, и она сообщает только, что у Мартины проблемы с сердцем и что врачи ею занимаются. В ожидании посадки он звонит всем знакомым врачам, и все как один говорят одно и то же: не паникуй. Да, она могла умереть, но не умерла, иначе бы тебе сразу сказали. Может, ей просто нужен стент. «А может, – думает Джулиан, – ей понадобилось шунтирование или что-нибудь посерьезнее».

Джулиан уже проходил через это, когда умер Сайрус, но второй инфаркт убил его так быстро, что, когда Джулиану позвонили, Сайрус уже скончался. А своего биологического отца, Теодора, от которого осталось лишь имя, он не помнил: тот погиб, запнувшись на тротуаре и вылетев на проезжую часть, когда Джулиану не исполнилось и года, и потому после смерти Сайруса он впервые испытал боль потери близкого человека и скорбь от осознания, что никогда больше его не обнимет. Когда погибла Диана, ему было грустно, но она все-таки была сестрой Энджи, и Джулиан был охвачен не скорбью, а стыдом и угрызениями совести. И конечно, он потерял Энджи, но только из-за собственной глупости, из-за неспособности понять, что иногда прощать