Покаяние - Кристин Коваль

– Домой ты вернулся с очень сильно ушибленным самолюбием, – хихикает Мартина.

Если она, как девчонка, хихикает над падением с лыж, видимо, эффект валиума еще не прошел, но, может, смех пойдет ей на пользу. Джулиан думает о том, о чем не позволял себе думать уже долгое время: как сложилась бы его жизнь, если бы Диана не погибла? Он научился жить с горечью от несчастного случая и ее смерти, но с тех пор, как он последний раз вспоминал о лыжах, прошло очень много времени. В отпуск они с Маюми ездят во Флориду и в Японию и иногда в Вермонт, чтобы полюбоваться сменой листвы, но только в октябре, а чтобы кататься на лыжах – никогда. Он бегает, Маюми занимается пилатесом. Вечером по пятницам они ходят на стендап, а по утрам в воскресенье – на бранчи. Лыжный городок, мать и Энджи – такой была бы его жизнь, пойди она по другому сценарию? Они бы смеялись, вспоминали былые времена, и не было бы ни Нико, ни Норы, ни Дэвида? Мартина с Энджи все еще смеются, но вспоминают уже другое: как Джулиан однажды разыграл учителя. Он откидывается на спинку стула, пораженный тем, как стремительно развивались события этого дня, и отчасти ему хочется, чтобы этот мираж не рассеивался.

По пути из больницы к дому Мартины Энджи и Джулиан проезжают мимо здания, где находится ресторан «У Делука», и Джулиан удивляется, увидев вывеску «Лоджпольской пивоваренной компании». Энджи не упоминает ни о Норе, ни о суде, и Джулиан тоже об этом не заговаривает. Он знает, как тяжело жить, все время думая о катастрофе.

– Ваш ресторан – теперь пивоварня? – спрашивает он, отворачиваясь от окна минивэна.

– Вроде того. Здание до сих пор принадлежит маме, но, когда у нее развился Альцгеймер, я сдала его, чтобы платить за пансионат.

Энджи делает короткий вдох, будто хочет сказать что-то еще, и Джулиан, подождав, спрашивает:

– И?..

С минуту она молчит, а потом качает головой.

– Да ничего. Я просто думала, как странно, что раньше родители заботились о нас, а теперь все наоборот. Странно, что мы уже такие старые.

Энджи подъезжает к дому Мартины. Поколебавшись, она накрывает ладонь Джулиана своей.

– Знаю, сегодня был напряженный день, и еще какой, но я рада, что с ней все хорошо.

Джулиан подавляет порыв притянуть ее к себе и поцеловать – все кажется таким привычным, как будто не было этих шестнадцати лет, как будто они не расставались, как будто он здесь не потому, что один ее ребенок от другого мужчины убил второго, но у нее есть Дэвид, а у него – Маюми. Джулиан говорит Энджи спасибо за то, что она его подвезла, касается ее щеки, выходит из машины и осторожно закрывает дверь, чтобы она не хлопнула.

В тот вечер Джулиан берет Джека с собой в постель: отчасти чтобы рядом с ним был кто-то теплый, и отчасти потому, что, наверное, этот день подкосил старого пса так же, как и его самого. Мартина снова стала самой собой: резкой и прямолинейной. Оставив дома багаж и поработав, Джулиан вернулся в больницу, но после ужина мать прогнала его, заявив, что хочет спать. Лежа под одеялом, он звонит Маюми, но не упоминает, что обнимал Энджи. Это объятие было незначительным, но в то же время значимым, но это невозможно было бы объяснить, не задев ее чувства. Вместо этого он, рассказав новости о Мартине, спрашивает, как прошел ее день: отступила ли утренняя тошнота, сколько пациентов она приняла сегодня, какое мороженое она сейчас ест – орео или мятное с шоколадной крошкой.

– Никакое, – отвечает Маюми слишком быстро. – Ну ладно, и то и другое. Но я просто не могу удержаться.

– А ребенку какое больше нравится? – поддразнивает Джулиан.

Она смеется.

– Пока не знаю, еще слишком рано. Наверное, буду есть, пока не пойму.

Когда он только познакомился с Маюми, то волновался, что всегда будет сравнивать ее с Энджи, но время шло, воспоминания о прошлой жизни поблекли – так постепенно, что он даже не заметил, как перестал думать об Энджи, пока однажды утром не проснулся и не осознал, что с Энджи был прежний Джулиан: человек, которого он знал давным-давно и помнил смутно. Тем вечером, повесив трубку, Джулиан понял, что прошлого себя подавить не получится, по крайней мере пока он защищает Нору.

На протяжении всего дня, пока он занимался Мартиной, они с Энджи не разговаривали о Норином суде, но теперь, когда он лежит на матрасе, уже тридцать лет как продавленном в одном месте, и эту вмятину чувствуешь, как ни ложись, мысли о той сумятице, что предстоит дальше, снова его настигают. Вечно избегать этой темы не получится, ведь пока что они только терпят поражения. Дело Норы, судя по всему, все-таки будет рассматривать окружной суд, и она окажется вне системы ювенальной юстиции, без шанса зажить когда-нибудь нормальной жизнью. Если Гил Стаки победит, Нора больше не увидит дневного света, разве что из-за ограждения из рабицы с колючей проволокой наверху.

С виду кажется, что Энджи в целом в порядке – это не та Энджи, которую он когда-то знал, но она более уравновешенная и не такая нервная, будто свыклась с мыслью, что ее сын мертв, а дочь может провести остаток жизни в тюрьме, и опустила руки. Нора как будто тоже с этим свыклась. Когда Джулиан приходит к ней, она рассказывает о подругах, домашке по рисованию и математике так, будто она и должна находиться в изоляторе, будто там ее новый дом. Возможно, это поведение деланое – защитный механизм, но Джулиан не знает, как ему себя вести. Он, конечно, уже сталкивался с подобным, он консультировал несовершеннолетних и обсуждал детали процессов с их родителями (если у детей вообще были родители или кто-то, кому они небезразличны), но сейчас все по-другому. Он чувствует с Энджи, Норой и Нико связь, которую не понимает.

В этом деле он не просто адвокат подсудимой. А кто – он не знает.

12. Февраль 2017 г

Энджи не может сдержаться и пробивает в интернете жену Джулиана. Любопытство снедает ее, и наконец она сдается. У этого точно есть название, мрачно думает она, вбивая имя в поисковик. Сталкинг. У Джулиана нет никаких соцсетей – ни фейсбука, ни инстаграма, ни твиттера, – но у Маюми есть. Постов не так много, но вполне достаточно. Судя по тому, в котором она поздравляет