Покаяние - Кристин Коваль

– Энджи! – Он радовался всякий раз, слыша ее голос. Никогда не отвечал ей раздраженно или устало, как мать. – Как твои дела?

– У меня для вас новость!

– У нас для тебя тоже, но давай сначала ты.

В голову Энджи пришла одна мысль, и она замялась. Роберто захочет приехать на выставку. Даже Ливия приедет, хоть она и совершенно не одобряет профессию дочери. Что, если они попросят остановиться у нее? Но даже если нет, они точно захотят посмотреть ее квартиру. Сердце у Энджи сжалось, и она прислонилась к стене, чтобы успокоиться. Джулиан, прищурившись, посмотрел на нее, и Энджи поняла, что он уже думал об этом. Он давно хотел перестать делать из их отношений тайну. Она сделала единственно возможное: выдавила из себя полуправду.

– Мою картину, может быть, выставят в галерее! Она будет – ну, если будет, – на выставке «Тридцать до тридцати». – Энджи сделала упор на слово «может быть» и добавила «если будет», но хватит ли этого, чтобы в случае чего все переиграть? – Но это еще не точно.

Роберто это не смутило.

– О, carina! Поверить не могу. Скорей бы рассказать твоей матери! Ну ничего себе. Ты столько для этого сделала. – Энджи практически видела его улыбку, его светящиеся гордостью глаза. У него была привычка ходить, разговаривая по телефону, и она слышала, что он зашагал быстрее. – Мы выделим несколько дней и приедем, это отличный повод. А то в последний раз мы были у тебя на выпускном.

– Это не обязательно, пап. Я знаю, что оставить на кого-то ресторан непросто.

– Мы закроем его, – твердо сказал Роберто, – и приедем.

– Ну правда, пап. Это не обязательно. – Она чувствовала, что Джулиан смотрит на нее с дивана. – И выставка будет в начале марта, в разгар весенних каникул. Вы столько выручки упустите.

На том конце провода наступила тишина, шаги прекратились, а потом Роберто сказал:

– Это неважно, carina. Я приеду. Что-нибудь придумаю.

Плечи у Энджи опустились. Она поверить не могла, что позволила своей радости взять верх над здравомыслием.

Отец прокашлялся.

– Но у меня тоже хорошие новости. В апреле, когда трассы закроют и туристы разъедутся, мы на месяц закроем ресторан, чтобы сделать то, что уже давно хотели. Мы поедем в Италию.

– О, папа, – сказала Энджи. – Я так за вас рада. – Втайне Энджи почувствовала еще и облегчение. Если они закрывают ресторан в апреле, то в марте точно не сделают этого ради выставки. Ливия ни за что не позволит закрывать ресторан дважды в год.

– Я хочу еще раз повидаться с братом, а в городе в это время года никого не будет, одна грязь, так что никакой выручки не упустим.

– Это отлично, папа. У вас будет прекрасное путешествие.

Повесив трубку, она почувствовала на себе взгляд Джулиана и уже поняла, что он скажет.

– Хватит прятаться. Пора им рассказать. Пора рассказать родителям.

Через два дня после выставки в «Сломински» Энджи поставила будильник на шесть утра и поспешила в мастерскую. По утрам в воскресенье она была там одна. Энджи делила мастерскую с тремя другими художниками, но они все совы, а она жаворонок. Мастерская представляла собой огромный незаконченный лофт в районе Гованус, и если все четверо приходили одновременно, то частенько оказывались на обшарпанном диване в центре комнаты, курили принесенную кем-нибудь траву и болтали вместо того, чтобы работать. Лучше приходить по воскресеньям, чтобы никто не отвлекал.

Энджи быстро подготовила место, ей не терпелось начать. Возможность участия – нет, поправила она себя, участие – в выставке «Тридцать до тридцати» вдохновило ее, а черно-белые фотографии деревьев напомнили, что ей необязательно и дальше избегать темы природы. Теперь она поняла, почему в своей недавней серии абстракций она писала воду не в природе, а только в городских сценах. Она разбирала по косточкам всё, на что способна и не способна в этом мире вода, чтобы разорвать собственную связь с миром природы и, возможно, чтобы закрепить расставание с Лоджполом. Энджи отделилась от своего места рождения так же, как вода – от своего.

Ее кисточка задвигалась словно по собственной воле: ствол – смелые мазки сиены натуральной; кора, эти несовершенства на коже деревьев, усиленные десятилетиями их жизни, – жженая умбра, жженая кость и титановые белила. Листья – кадмий желтый и красный, может, потому что в Центральном парке уже осень, а вверху вихри кобальта синего, потому что именно это видит героиня картины – семилетняя девочка, которая стоит у подножия дерева и смотрит в небо. Диана, ее вечная муза. Энджи не нужно было ни думать, куда положить следующий мазок, ни рассчитывать, где какие углы и тени.

Несколько часов спустя, когда в мастерской стемнело, она отступила от холста и оглядела его. Да, она снова написала абстрактную картину, далекую от реальности, но теперь в ней появилась близость к природе. Картина напоминала Энджи не о Лоджполе, а о Джулиане, и этот образ подействовал на нее успокаивающе. Будучи подростками, они любили валяться на земле в тополиной роще недалеко от тропы «Волчий ручей». Эта привычка появилась у них в девятом классе, когда они стали уезжать на лыжах подальше, чтобы оторваться от тренера. В первый раз они пролезли под веревкой на трассе «Большая дуга» – там, где заканчивалась территория горнолыжного курорта. Целый день они катались по пухляку, улюлюкая при виде крупных снежных хлопьев, их тренер в таком же восторге, как и они, и это был последний спуск, так что Джулиан с Энджи знали, что он не будет сердиться, если они улизнут. Глубокий рыхлый снег замедлял движение по крутому склону, и один из них то и дело останавливался подождать другого, чтобы не потеряться. Джулиан весил больше и спускался быстрее, поэтому чаще ждать приходилось ему. Один раз Энджи увидела, что он лежит на спине, уставившись вверх на деревья.

– Ты что, упал?

– Нет, просто отдыхаю. Ляг со мной – отсюда классный вид. – Не дожидаясь, пока Энджи уляжется сама, он потянул ее вниз, и она засмеялась.

– Тсс, – сказал Джулиан. – Послушай тишину. Смотри: ветки выделяются на фоне неба и снег падает будто ниоткуда.

Джулиан так редко вел себя серьезно, что Энджи тут же перестала смеяться и шутить и легла на снег. Ветки были укутаны снежными подушками, которые обрамляли древесные силуэты белой каймой. Пухлые снежинки появлялись в сером небе как по волшебству, сотнями и тысячами – неповторимые кристаллики, часть бесконечного цикла метаморфоз воды на Земле. Завороженные, они с Джулианом лежали так, пока не замерзли, а затем встали, стряхнули снег со штанов и курток и снова покатили с горы. В конце концов ущелье