Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

— Так как, Гортензия Андреевна, понимали? — переспросила Ирина после долгой паузы.

— Понимала, Ирочка, я же не дура, — произнесла Гортензия Андреевна сухо, — но заставляла себя думать, что я ошибаюсь. Ведь когда вы находитесь в сумасшедшем доме без вариантов оттуда выйти, вариантов не так много. Или самому сойти с ума, или поверить, что вы тут не напрасно. Многие, чтобы держаться, уверовали в товарища Сталина как в господа бога, кто-то поверил, что жертвы неизбежны и что их оправдывает великая цель. А я верила во все понемножку.

— А сейчас?

— Сейчас у меня осталась только вера в то, что коммунизм когда-нибудь наступит. Но это будет не сейчас, не с нами и даже не с нашими детьми. А чтобы приблизить его, нам надо как следует изучить товарища Сталина и все, что он натворил. Хладнокровно, объективно, вдумчиво и аргументированно, не впадая ни в ту, ни в другую крайность. В шестидесятые я думала, что лучше забыть, не трясти нашим грязным бельем на весь мир, а сейчас понимаю: нет. Надо было это сделать, изжить, чтобы в будущем на пути к коммунизму снова не споткнуться о диктатора.

Ирина кивнула.

— Все, молодец, снимай, — сказала Гортензия Андреевна Володе, — я шовчики обработаю и верну тебе.

Володя без возражений принялся за дело.

— Так что не пытайтесь ухватить суть партийных споров тех лет, — продолжала учительница, — если вкратце, то в борьбе за власть из мух надували слонов и топтали друг друга этими слонами. Просто Сталин был самый больший психопат из всех, поэтому победил. Увы, но в борьбе за власть у нормального человека против психопата шансов мало.

Ирина засмеялась:

— Что правда, то правда.

— Нормальные люди могут его одолеть, только если объединятся, чего, увы, не произошло. Каждый хотел урвать свой кусок, всем властвовать и всем владеть, и топить конкурентов было так приятно… Между тем сведение счетов — это вернейший способ пригласить пулю в собственный затылок, — улыбнулась Гортензия Андреевна, — вернее, пожалуй, только предательство.

— Если бы не боялись, не держались за свои кресла…

— А я вам, кстати, принесла любопытный документ эпохи. — Гортензия Андреевна встала, отряхнула руки и подошла к лежащим на прикроватной тумбочке книгам. — Вы схватились за мемуары и не заметили, что следующие три книги одинаковые. Знаете почему?

Ирина посадила Женю в манежик, несмотря на протестующие крики ребенка, и приблизилась к святыням — библиотечным книгам.

— Вот, смотрите, — Гортензия Андреевна взяла в руки серый томик, на котором золотом было вытиснено «С. М. Киров» и годы жизни, — это мой экземпляр. Открываем и читаем: под редакцией Б. П. Позерна. Книга тридцать шестого года издания. Можете ознакомиться. А вот книга библиотечная, но уже тридцать восьмого года издания. Открываем и что видим? Редакция Б. П. Позерна куда-то исчезла. Почему, если текст тот же самый? Загадка, не правда ли?

Ирина молча улыбнулась.

— Не исключено, что нам поможет разгадать ее третий экземпляр, библиотечная книга тридцать шестого года, абсолютно точно такая же, из того же тиража, что у меня дома. Обратите внимание, на месте «под редакцией Б. П. Позерна» идет густая чернильная полоса. Вымарали врага народа из списка не только живых, но и живших.

— И вы специально взяли эти книги в библиотеке, чтобы мне показать?

— Конечно, Ирочка, — улыбнулась Гортензия Андреевна, — наглядное пособие — лучший способ повысить усвояемость материала.

— Спасибо…

— Да не за что, Ирочка. — Гортензия Андреевна машинально перелистала книжку. — Все-таки какая трагическая фигура… Сам по себе, кажется, Киров был человек справедливый и демократичный, но разгромом зиновьевцев положил конец свободе слова и поставил, так сказать, локомотив на рельсы террора, а смерть его запустила эту страшную машину. Интересно, думал ли Сергей Миронович, называя оппозиционеров политическими мертвецами, что пройдет совсем немного времени, и они станут мертвецами в буквальном смысле?

Ирина пожала плечами:

— Думал или нет, а если бы не был убит, так сам бы пополнил стройные ряды врагов.

— Кто знает, Ирочка, кто знает… Сталин был психопат, а не полный идиот, и понимал, что уничтожать такие способные кадры — это выдергивать стул из-под самого себя. Террор террором, но кто-то должен был держать государство на плаву.

— Гортензия Андреевна, а вы как думаете, кто в итоге убил Кирова?

— Тут, Ира, мнения ученых разошлись. Когда я была маленькая, то твердо знала, что Киров пал от руки врага трудового народа, а потом не думала об этом. Сплетни, конечно, ходили, но я к ним не прислушивалась. Мои родители были знакомы с кем-то из энкавэдистов, причастных к расследованию, как тогда официально называли, злодейского убийства товарища Кирова, к сожалению, я не помню фамилии этого папиного приятеля, и он в беседе с отцом как-то обмолвился, что ведущим дело чекистам сразу стало ясно: Николаев — психически больной человек и действовал один, повинуясь своим бредовым идеям. Но на следствие надавил лично Сталин, и пришлось фабриковать дело террористического зиновьевского центра. Папа мне это рассказал через много лет под строгим секретом, только вот некто товарищ Ежов, нарком внутренних дел, будущий враг народа и святая простота, озвучил эту страшную тайну на пленуме ЦК ВКП(б) еще в тридцать седьмом году. Он совершенно официально под протокол заявил, что товарищ Сталин сразу дал директиву ему и Косареву искать убийц среди зиновьевцев, а чекисты что-то все мутили, не собирались раскручивать цепочку дальше исполнителя, прятали агентурные сведения и вообще хотели спустить дело на тормозах. Пришлось Сталину вмешаться, позвонить Ягоде и сказать: «Смотрите, морду набьем!»

Ирина засмеялась:

— Да уж, простота хуже воровства.

— А ведь и вправду, Ирочка, враг, так публично дискредитировать руководителя государства.

— Ужас вообще.

Тут внимание Гортензии Андреевны отвлек Володя. Он подошел к ней с книжкой про усатого-полосатого в руках и решительно потянул за руку.

— Ну, пойдем, пойдем, мой хороший, почитаем, — тут же растаяла старушка.

Володя обожал, когда ему читала Гортензия Андреевна, и, надо признать, делала она это куда лучше Ирины. Поэтому Ирина не ревновала, а если и да, то только совсем чуть-чуть.

— Ах, Ирочка, вот о чем надо думать, — Гортензия Андреевна наклонилась