Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

и поцеловала Володю в макушку, — вот наше будущее, а прошлое, куда его девать? Похоронить только… Хотя я тут в роно встретила Нинель… Бедняга ужасно выглядит из-за всей этой истории. Похудела чуть не вдвое.

Ирина нахмурилась:

— А так они ничего и не решили?

— Нет. Димочка вроде бы расстался со своей девушкой, но так страдает, что Нинель уже не рада. Страшная ситуация, Ирочка, из которой я, честно скажу, разумного выхода не вижу. Даже если мы с вами и с Марией Васильевной как следует углубимся в тему и предложим стройную версию убийства Сергея Мироновича, Нинели это все равно никак не поможет. Слишком давно все это было. В историческом смысле мгновение, а в масштабах одной жизни — слишком застарелая рана, никак уже не заживет, не затянется. Все, Ира, простите, но мы с Володенькой читать.

Неожиданно позвонил Мельников с предложением отвезти на дачу в выходные. Ирина отказалась. Все же осень, везти маленьких детей в остывший дом опасно.

— Понимаю. — На другом конце провода Мельников вздохнул так тяжело, будто это действительно его огорчило. — Тогда я вам хоть в воскресенье вечером завезу яблок, хотите?

— Что вы, неудобно, — начала она отнекиваться.

— Хотите? — напористо перебил полковник. — У вас, кажется, в этом году с яблоками негусто.

— Ну если это вас не затруднит… — сдалась Ирина.

Яблоня на ее участке действительно была уже очень старая и несла скорее декоративную функцию.

Разговор этот тут же вылетел у нее из головы, поэтому она была весьма удивлена, обнаружив в воскресенье вечером на своем пороге Мельникова с огромным холщовым мешком через плечо.

— Как обещал, — улыбнулся он.

Ирина пригласила его в квартиру, от всей души радуясь, что как раз сегодня надела лучшие свои треники и новую футболку.

Мельников затащил мешок в кухню, где сразу же оглушительно запахло яблоками и летом.

— Ах, что ж вы, да зачем вы, — бессвязно бормотала Ирина, — столько хлопот ради нас…

— Детям нужны витамины, — сообщил полковник без тени улыбки.

— Давайте я вам хоть чайку налью…

— А не откажусь, — несмотря на ее бурные протесты, гость снял кроссовки, оставшись в до неприличия белых теннисных носках, вернулся в кухню и уселся на табуретку.

Лихорадочно пытаясь вспомнить, протирала она сегодня пол или нет, Ирина принесла ему тапки, совершенно новые, еще с этикеткой. Она собиралась подарить их Кириллу, но гордость хозяйки не позволяла, чтобы полковник ушел от нее в носках черно-белых, как старый телевизор.

Попросив Егора присмотреть за младшими, она принялась накрывать на стол.

— Один стакан чаю, — решительно заявил полковник, — и все.

Ирина послушно достала из буфета латунный подстаканник с изображением Московского университета и поставила в него тонкий стакан, которым обычно отмеряла муку.

Из открытой двери в комнату донесся басовитый хохот Володи.

Мельников улыбнулся:

— Хорошо у вас, Ирина Андреевна.

— Спасибо.

Он покосился на буфет:

— Красивая картинка. Если не секрет, что на ней изображено? А то я не силен в современном искусстве.

— Трактор, — засмеялась Ирина, — дерево, мамин лак для ногтей. Художник Владимир Мостовой.

— Знакомая история. Ацетоном не снимайте, только хуже сделаете.

— Мы с Кириллом решили: подождем, пока дети подрастут, тогда уж сразу уберем весь вандализм.

— А тут и внуки.

— Дай бог.

Подумав немного, Ирина все-таки достала баночку варенья Гортензии Андреевны, хотя его следовало хранить «до белых мух». Мельников был ей симпатичен, даром что кагэбэшник.

— Ах, Ирина Андреевна, вам, вероятно, трудно сейчас в это поверить, но я скучаю по временам детского вандализма, — вздохнул Мельников, — мы с женой ведь не просто так зачастили на дачу.

— О? — вежливо удивилась Ирина.

— Да, сбегаем из дому. Если бы мне кто-то лет пятнадцать назад сказал, что настанет время — и я не смогу провести рядом с родной дочерью два выходных дня, я бы ни за что не поверил.

Ирине не хотелось признаваться полковнику КГБ, что она в курсе его семейных проблем, поэтому она сочувственно вздохнула и выразила надежду, что вскоре все наладится.

— Да что-то не похоже, — буркнул Мельников, — вот вы, Ирина Андреевна, судья, так рассудите.

Она послушно опустилась на соседнюю табуретку, и Мельников рассказал то, что и так было ей известно.

— Что нам делать, Ирина Андреевна?

Она пожала плечами:

— Сложная ситуация.

Мельников нахмурился:

— Ирина Андреевна, когда оскорбляют память вашего отца, вам остается только захлопнуть дверь перед этими людьми. Абсолютно ничего сложного. Но моя родная дочь почему-то этого не понимает. Почему-то решила, что великая любовь дает ей право якшаться со всякими подонками и клеветниками.

— Любовь — великая сила. — Ирина решила ограничиться банальностями, чтобы не возражать по существу.

— Какое там! — отмахнулся Мельников. — В ее возрасте любовь — это великая глупость, и ничего больше. Чтобы говорить о любви, надо прожить с человеком двадцать лет, чтобы жизнь вас помотала, повозила брюхом о камешки, тогда да, тогда любовь.

Ответить на это было нечего, кроме очередной банальности, поэтому Ирина просто вздохнула.

— Только дочке этого не объяснить. Она дышать не может без своего Димочки, будь он неладен.

— Так, может быть, пусть… — произнесла Ирина с осторожностью сапера.

— Да я уже и сам подумал, что пусть, — перебил Мельников, — если Зойка счастлива только с этим идиотом, то пусть. Сам-то он в общем парень хороший и не виноват, что родился в семье врагов народа. Я другого счастья ей желал, но решил, пусть лучше будет счастлива по-своему, чем меня в конце концов возненавидит.

— Мне кажется, это правильное решение.

— А старой карге, представьте, так не кажется! Стоит насмерть. Представляете, чтобы она разрешила своему прекрасному Димочке жениться на моей дочери, я должен признать все ее клеветнические измышления за правду и покаяться. Но никогда этого не будет. Ни-ког-да! — произнес Мельников по слогам и с тоской взглянул на дымящийся стакан.

Под такой разговор, конечно, не чай нужен, а коньяк. И он где-то есть, но полковник за рулем, а