Ледяной змей - Виктория Борисовна Дьякова

Засвистел чайник.

– Простите, минуту. – Аня быстро встала и пошла на кухню. Хлопнула входная дверь – по коридору пронесся Томас и, подбежав, лизнул Ане руку.

– Молодец, молодец. – Аня потрепала собаку между ушами. – Кушай, я тебе корм насыпала.

– Ну, как она? – вслед за Томасом появился Максим.

– Пока говорим о жизни, – сообщила Аня вполголоса. – Присоединяйся.

Она налила кипяток в чашки, бросила по пакетику «Гринфилд» с бергамотом. Поставила чашку на поднос, кое-как всунула туда же сахарницу и тарелку с бутербродами. Осторожно внесла все в комнату. Поставила на стол.

– Угощайтесь, – предложила Дерябиной.

– Спасибо, я не голодная, правда, но замерзла. – Мать Королевой поежилась. Взяла осторожно чашку, положила в чай две ложки сахара.

– Вы меня спрашивайте, что вам интересно, – добавила она смущенно, размешивая сахар ложкой. – А то я долго могу болтать о своем.

– Анастасия Николаевна, насколько я знаю, всего у вас четверо детей. Своих два сына и две удочеренных девочки. Почему вы решили взять Нику? – Аня решила, что лучше начать издалека, чтобы Дерябина успокоилась и разговорилась.

– Но опять же! – Анастасия Николаевна всплеснула руками. – Я сама в детском доме в Фергане выросла. С десяти лет там была, как бабушка умерла. А это что – Узбекистан! Они там все – какие? Широколицые, узкоглазые, с косичками. А я русская девочка, в детстве так вообще беленькая была, в смысле волосы, – уточнила она. – Так как ко мне относились? Себя они, что ли, «недоделанными», как сейчас говорят, считали, чурки эти? Ни в коем случае – меня! Не похожа на других – вот тебе! Ящериц в постель подкладывали, один раз даже настоящую гюрзу под одеяло засунули. Я помню, кричала так, у меня в глазах темно стало, а потом я с неделю вообще молчала, в одну точку смотрела и ничего сказать не могла. Директриса детдома, правда, тоже русская была, Алевтина Ивановна, до сих пор ее помню. Она мне покровительствовала, наказывала их. За эту проделку их самих с этой гюрзой в ледяной подвал посадила на три дня, чтоб на всю жизнь запомнили. Правда, гюрза в большой банке была – не выползет, закрыта. Но они этого не знали. Директриса хитро сделала. Им хватило, больше они меня не трогали. А мне аж из Ташкента специалистов вызывали, чтоб работали со мной, директриса уж бояться стала, что я на всю жизнь немой останусь. Но ничего, как видите, терапия помогла – молчуньей и заикой не осталась. Это теперь всем на все плевать – только бы деньги в карман класть. А тогда люди к своей работе почестнее относились, болели за дело, о воспитанниках своих заботились. Вот та же Ника. – Дерябина отпила чай из чашки. – Она у них писалась в пять лет, недержание полное – ее какому-то врачу показали? Нет. Только запугивали, мол, не дотерпишь – накажем. Так она, бедная, как писать захочет, прямо тряслась, вдруг не удержит? Это уж я ее к врачам повела – вылечи. Вот так. Алевтина меня и с комнатой не обидела. Выделила, что положено, когда пришло время из детдома уходить, и на мукомольный завод кладовщицей пристроила, чтоб зарплата была. Навещала много раз, спрашивала, как живу, не надо ли помочь. Это ж не как ту же Рыжикову Соню выбросили на улицу, а квартирку ее кто-то из администрации местной толкнул, чтобы денежки в карман положить. Вот потому и взяла Нику. Сразу поняла, не сладко ей приходится. Темнокожей среди белокожих девочек-то. – Она помолчала, опустив голову. – А как в Сестрорецке оказалась? Так почти полное повторение истории моей матери. За молодого специалиста замуж вышла. Мы с Вовой на рынке в Фергане познакомились. На Алайском базаре. В воскресенье. Сами знаете, что такое восточный базар. Чего там только нет! Только зайди – уйдешь не скоро. И обязательно – нагруженный покупками. Я рис покупала, там риса – тьма тьмущая, целые ряды, – каких только сортов нет. И шашлык готовый, чтобы дома только разогреть. А Вова после окончания Политеха питерского молодым специалистом на Ферганский механический завод приехал. В общежитии жил, кстати, недалеко от меня. Случайно столкнулись у рядов с сухофруктами. Он очень обрадовался, что я русская, все какая-то своя. Потом стали встречаться. Он меня в Русский драмтеатр водил – я ж там никогда не была. Им еще отец артиста Александра Абдулова руководил, правда, тогда он уже умер. Он его и создал. Для меня – открытие было. Да и вообще, Вова так много интересного рассказывал – о Ленинграде, о музеях, о красотах здешних. Очень мне захотелось здесь жить. А у него своя история. – Анастасия вздохнула. – Он очень девушку любил, с которой еще в школе учился. Но она в Фергану с ним ехать не захотела. Вышла замуж за другого. Вот он на меня и клюнул, с горя. – Она улыбнулась. – Хоть и не красавица была особая. Но узнав, что я детдомовская, пожалел. Всю жизнь меня жалел, это точно. – Голос ее дрогнул. – А характер у меня плохой, я точно знаю. В общем, в Питер поехали мы вместе после его обязательной отработки. Поехать-то поехали. Родители его хоть и не очень счастливы были такую невестку приобрести, неизвестно откуда, без кола без двора. Но смирились – хорошие были люди, царство им небесное! Приласкали, обогрели. На работу устроили. Заочно учиться пошла на дошкольное образование в Герценовский институт – Вова помог подготовиться. Зажили, как говорится. Но не бывает банки меда без ложки дегтя – детей-то нет и нет. Нет и нет. Вот так. Мать уж стала намекать Вове, мол, ты какую-то «бракованную» женушку привез. Ох, доставалось мне! – Дерябина сжала пальцами виски. – Это я сейчас о свекрови говорю, мол, хорошая была. Но не подумайте, что я лицемерка какая-то. Сейчас, когда самой шестьдесят скоро, я ее очень хорошо понимаю. Знаю, как много значит мнение людей вокруг. А тогда глупая была. Да и знаете же поговорку: о мертвых либо хорошо, либо никак. Не простят. А так лежат себе, никого не трогают – и ладно. – Она махнула рукой. – А тогда свекровка меня не щадила. Критика ее зубодробительная доводила меня до слез. Вовке твердила, бросай ее, пока не поздно. А жили-то вместе – куда деваться? Другого жилья нет. К тому же соседи – это же ад. Сплетни. Оба, свекр и свекровь, на Сестрорецком инструментальном заводе работали. От чужих глаз не скроешься – и на работе вместе и дома вместе. Все – на виду. Не спрячешься. Все знают. Доставали мамашу