Ледяной змей - Виктория Борисовна Дьякова

– Что на бумажке было написано? – спросила Аня. – Только год?

– Так сами взгляните. Она у меня с собой, в сумке.

Дерябина наклонилась, достала небольшой листок розовой бумаги, сложенный вдвое, и протянула его Ане.

– Только год, – сказала она.

Аня раскрыла листок. По середине ярким фиолетовым фломастером были написаны цифры – 2009.

– Нажим сильный и расстояние между цифрами большое, – отметила Аня. – Старательно выписывали. Как же они позволили Нике взять эту бумажку? Это же прямая улика, во всяком случае, в деле о похищении собаки. Кто это писал? Вера? Догситтерша?

– Да, она. Дело в том, что Ника спорила с ними. Точнее, с ней. С Верой. Парень-то ее, здоровый, рыжий – тот молча собаку держал. Она мне сказала, что нарочно ее спровоцировала. Та заметно нервная, заводится с полоборота. У нее даже бровь и угол рта дергаются периодически. Так, Ника стала твердить, что этого не может быть. Пригрозила, что поговорит с Красовским. Но Вера не испугалась. И вот год этот ей намалевала. Спроси, спроси, говорит, пусть и он вспомнит 2009 год. Вот Ника бумажку эту схватила и побежала от них. Ее водитель Дмитрий внизу ждал.

– Принеси пакет полиэтиленовый, – попросила Аня Максима. – Конечно, бумажку эту кто только уже ни трогал, но это улика. Ее надо на экспертизу. Не за этой ли бумажкой явился убийца? – задала она вопрос скорее сама себе. – В горячке они позволили Нике уйти, потом осознали, что совершили промах. И кто-то, скорее всего Артюхов, проник в квартиру, чтобы бумажку забрать. Может быть, они и не собирались вначале убивать Нику, она погибла в результате схватки, которая между ними возникла. Но может быть, и собирались. Точно мы не знаем. Анастасия Николаевна, а Ника вам отдала эту бумажку, она что сказала, с ней сделать? – спросила Аня Дерябину.

– Она мне только посмотреть на нее дала. Не собиралась она мне ее мне отдавать. – Дерябина виновато опустила голову. – Не знаю, что она хотела дальше делать. Возможно, в полицию обратиться. Но вы-то теперь догадываетесь, какой у меня характер. У меня реакция такая… – Она замялась. – Я сама нервная и трусливая, знаете. После той истории с гюрзой – нервы у меня плохие. Не лучше Веры той. Как опасность какая – я сразу ругаться начинаю, это как защитный отклик такой, что ли. Ругаюсь, слова всякие на язык лезут, себя не контролирую. Вова-то давно привык. Он молчит покорно, ждет, пока сама образумлюсь. А Ника – она никак привыкнуть не могла. Обижалась очень. Думала, это я по-настоящему на нее злюсь. А я просто остановиться не могу. Вот и тут – испугалась я за нее. И как понесла – с кем ты связалась, у тебя голова есть на плечах, зачем тебя в этот бизнес понесло, сидела бы дома. Она прям застыла вся. Потом сказала негромко: «Ну что ты за человек? С тобой ни о чем поговорить нельзя. Ни в чем на тебя нельзя опереться. Уходи! Уходи отсюда! Никогда тебя видеть не хочу!» – И вытолкала меня. Прямо с бумажкой этой. И куртку выбросила мне вслед. Дверь захлопнула. Я вниз спустилась. И все ругаю ее, ругаю ее. Мимо Потапова прошла – ее все ругала. На остановке стояла ругала – нет бы вернуться! Поговорить по-человечески, подумать вместе, что делать Она от меня поддержки ждала, а я струсила! И убежала. В автобусе только опомнилась. Стала звонить ей. Звонила, звонила. Но она трубку не брала. Она всегда так делала, когда злилась на меня и не хотела со мной разговаривать. Так больше никогда я ее голоса и не услышала. Как оказалось – никогда в жизни. – Голос Дерябиной дрогнул, она снова заплакала. – Вот ее последние слова были, обращенные ко мне: «Уходи, я больше никогда не хочу тебя видеть». Больше и не увиделись. Только на кладбище, когда она уже мертвая была.

Ну а потом домой приехала. Вовке все рассказала. Поцапались мы. Он на меня накинулся – мол, девочке помощь нужна, надо собаку вызволять, а ты, дура старая, не понимаешь, что ли? Дай бумажку, говорит, я с ней в полицию пойду. А я ему – не дам, ничего я для нее делать не буду, пока она не научится себя вести, тварь такая. Пусть научится сначала с матерью разговаривать! Вот так и кричала ему. Вот откуда у меня все это. – Она горестно покачала головой. – От несчастного детства моего, наверное, от свекрухи поганой – змеи, что всю молодость отравила. Вовка психанул, ушел из дома. На машине уехал. Весь день домой не возвращался, не ел, не пил. Знаю, что он Нике звонил. В полицию ходил, но там его послали. Толком-то он ничего не знает. А Ника не отвечает. Мол, мешаете работать, сказали. Только поздно вечером приехал. И спать лег голодный. А утром мы узнали, что… Ника погибла. Но сказали сперва, что она самоубийством жизнь покончила. Я подумала, из-за Красовского, что у нее жена венчанная обнаружилась, другая семья. – Дерябина развела руками. – В голову тогда не пришло мне, что ее убили. Про бумажку я напрочь забыла. Ну, что между нами с мужем было – рассказать словами нельзя. – Она неотрывно смотрела на стол перед собой. – Тут уж Вовку прорвало. Он так на меня кричал, что никогда в жизни я не слышала. Он Нику очень любил. Больше родных сыночков. У них, как говорят, души родственные были. Вот собачки, птички, природа – все такое. Музыка. Искусство. Вовка тоже все это всегда любил и понимал, а меня считал глухоманью.

В общем – все высказал мне, что огромную ошибку совершил в жизни, когда на мне женился, что проклинает тот день на базаре в Фергане, когда мы с ним встретились, что такой гадюки в жизни никогда не встречал. И что если бы я не канючила из себя, а что-то толком для ребенка сделала, то Никуша была бы жива. Я ему не перечила, все выслушала покорно. Сама знаю, что виновата. И его простила – он, правда, в жизни от меня натерпелся. Всю жизнь ему отравила. А на деле мне его боготворить надо было бы. Какая бы жизнь была у меня, если бы не он? Одним словом, приступ у него случился. Еле откачали. Дети прибежали, Леня, Паша, Аленочка. Скорая вовремя приехала, спасибо им, привели в чувство. Сейчас вот в больнице лечится. Но похороны – это все Красовский на себя взял. Нас только привезли-увезли туда и обратно. Я