Ледяной змей - Виктория Борисовна Дьякова

расспросами. А она такая была – любила, чтоб у нее все не хуже других, а в идеале – превзойти всех. Очень скрытная была. У нее даже фобия такая была, не знаю, правильно ли я называю, поправьте. – Дерябина смущенно поежилась. – Вы человек грамотный, лучше знаете. В ванной и туалете не разрешала ни разговаривать громко, ни, простите, даже пукнуть – соседи услышат. Как будто они постоянно сидят на горшке и слушают. А может, она и лучше знала, и подслушивали – не знаю, я по молодости в голову-то не брала. Откуда же сплетни поползли? Она меня прям ненавидеть стала, как будто я причина ее позора. Я оставаться с ней боялась – вдруг вообще убьет? Институт бросила – какая тут учеба? Устроилась диспетчером в «Водоканал», на сутки уходила на дежурство. Так она за другое взялась. Давай Вовке твердить, мол, Настюха там себе другого мужика завела – вот и бегает. Правда, Вовка, честно сказать, на поводу у нее никогда не шел, всегда меня защищал. – Дерябина вздохнула и опустила голову.

– Дамы, яичница. – Максим вошел в комнату и поставил сковородку на подставку. – С колбасой и помидорами, угощайтесь, порезал. Вот вилки.

– А вы вместе живете? – спросила вдруг Дерябина, но тут же сама себя одернула: – Ой, простите, все это бабское любопытство. Мое-то какое дело? Вова всегда мне говорит: «Не суйся, где тебя не касается».

– Я живу на пятом этаже, – ответил Максим – Мы работаем вместе.

– Я понимаю, понимаю, простите. – Дерябина покраснела. – Так вот, когда старуха-то наша заболела, она сразу добренькая стала, – продолжила она. – А кто ухаживать будет? Горшки выносить? Перекладывать, кормить – тут Настюха сразу хорошая стала. Ох, капризничала. – Она поморщилась. – А за ней и свекр слег – я между ними крутилась. Думала, сама вперед них помру. Спуску не давали. То нападками своими, когда здоровы были, то капризами, как заболели. Но померли. Схоронили мы их – вот тут покой наступил. И что думаете? У меня два года подряд – по мальчишке родилось. Паша и Леня. А мне-то уже за тридцать лет было. И не мучилась особо, не страдала. Все гладко прошло. Точно проклятие какое-то сняли. Медсестры, правда, в роддоме, тоже добрые такие, все подтрунивали, мол, что-то, мамочка, поздно собрались вы рожать. Старородящая, знаете, есть у них такое определение. А я почем знаю, почему так? Вот так – и все. Как Бог дал, как говорится. А это уж девяностые были. – Она достала платок и высморкалась. – Простите. Все пошло вверх дном, поехало вкривь и вкось, сами знаете – вся жизнь. На Вовкином предприятии зарплату платить перестали. Он в СП с американцами устроился работать – вроде ничего, зажили мы. Но эспэшку эту прикрыли потом. Вовка с некоторыми сотрудниками оттуда собственный бизнес открыл. Дела пошли сперва. Деньги потекли. Ремонт сделали, машину купили. Вот Гришу завели. Его Вовка купил детям, мальчишкам, Гришу-то. Дорого стоил по тем временам – породистый! Хороший был пес, ребята с ним играли. А потом начались наши невзгоды – Вовкину фирму сначала бандиты донимали, но от них отбились. А в начале двухтысячных – другие отыскались, эфэсбэшники наехали. Всякие налоговые накатили. Долгами обложили и обанкротили – все под себя подмяли. А с ними кто справится – государство! Не пикнешь – плати. Вот тут и понеслись наши кони бедовые! – Анастасия всхлипнула, потерла пальцами глаза, явно стараясь не расплакаться. – Гэбэшники – они не лучше тех, в красных пиджаках, что в девяностые куролесили. Плати – а то в тюрьме сгноим. Как мы только с Вовкой не вертелись, чтоб долги отдать. Он на любую работу соглашался, все здоровье сорвал, что только не делал. Я и уборщицей по домам ходила, и на рынке торговала, и в «Пятерочке» полы мыла – и все одновременно, лишь бы долги отдать. Проклинали тот день, когда с бизнесом связались вообще. Вот двух девочек удочерили, чтоб пособие получать. Это вы правы, – призналась она. – Да и то по блату, а так нам не дали бы, конечно. Свекрухина знакомая в детдоме там работала. Она в опеке нужных людей знала. Я всегда девочку хотела, да Бог двух парней дал. Жалко было детишек этих, но брать из детдома, верно, нужда заставила. А долги душили. Вова, чтобы расплатиться с мафией этой, взял быстрый кредит – а там проценты драконовские. Ну, как тут Гришу лечить, когда он заболел? На что? Когда проценты тикают? Ника маленькая была, не понимала. Мы окончательно из долгов вылезли только, когда она к Красовскому работать устроилась. Вот мы радовались вначале! – Дерябина усмехнулась. – Вот золотую девочку отхватили. Она и долги наши все отдала, и отцу новую машину купила, мне шубу подарила на день рождения – я ее сейчас Аленочке отдала, пусть носит. И что ни попросишь – все оплачивала. Братьям две свадьбы оплатила. На рождение племянницы крупную сумму прислала – одним словом, не обижала нас. Но сама никогда не приезжала больше и общаться старалась очень мало. – Дерябина опустила голову. – Не простила она мне, что я ей не помогла с Гришей. Если б я знала, что так будет, я бы с себя, простите, последнюю рубашку сняла. Но по мне, собака и собака. Не поняла я ее, честно. Не поняла, как много этот пес для нее значил. И как ей жилось с нами, выходит, не сладко, коли собака ей дороже всех прочих стала. А когда поняла – поздно было. Она уже к Красовскому ушла. С нами, считай, порвала. Три года вообще ни весточки. Мы не знали, что и думать. Чем так обидели? Но, поверьте, оказалось, что она совсем другой человек. – Дерябина прижала руки к груди. – Но не только цветом кожи. Натурой своей. Очень тонкая, чувствительная девочка. И очень любила Гришу. А я, я – другая. Другая, понимаете? – Анастасия не выдержала и заплакала, опустив голову. – Не понимаю, я этого всего, что над собакой можно рыдать, как над человеком. Ну, обидел меня Бог, не додал чего-то, но это же не значит, что я ее не любила. Я все, что могла, для нее делала, и в детстве, и позже. Она как нового щенка взяла, я ей сказала, не сомневайся, я его выращу для тебя. Так она мне не доверилась. А взяла какую-то догситтершу, которая пса-то и угробила. А жил бы здесь, у нас, в Сестрорецке, ничего бы и не случилось с ним. Вот за что так? Но ладно – это дело