Ледяной змей - Виктория Борисовна Дьякова

Рыжикову. Вот Аленочку возьми, – все советовала. – Она постарше, школьница уже. Жила в деревянном доме. Мать и отец на заводе работали. Мать со смены кипятильник забыла вытащить, вот пожар случился. Отец обгорел сильно, пока жену и дочь спасал. Умер в больнице. Мать тоже умерла – надышалась газом, не откачали. А родственников больше никого. Я ее послушала, Аленочку сначала взяла, – призналась Дерябина. – Не обманула директриса – очень хорошая девочка. Но потом дома ночи не спала, все о Нике думала. Себя вспоминала в детском доме в Фергане – как мне несладко приходилось одной-то беленькой среди всех этих узкоглазых. Жалко ее очень было. Вот и говорю как-то Вовке. Давай, говорю, ту черненькую тоже возьмем. Затравят ее там – факт. Он согласился. Так Ника у нас появилась.

– Значит, ни о каких родственниках Королевой по линии матери речи быть не может? – уточнил Максим.

– Нет – это точно, – убежденно ответила Дерябина. – Откуда же им взяться, если даже и намека не было никогда, кто родители. Это только мошенничество если.

– Ясно. А кто нашел Нике так называемую родственницу? – спросила Аня. – Ника вам рассказывала?

– Так эта потаскуха, простите, секретарша Красовского Ольга Кремер, – ответила Дерябина и поморщилась, как будто что-то кислое проглотила. – Я ее так потому называю, что она, подстилка такая, к Красовскому клеилась, что манная каша на подметку – не отодрать. Один раз аж разделась перед ним в офисе, Ника их застукала. Но вроде там ничего такого не было со стороны Красовского – но какова, штучка, а?! Так вот, у этой Кремер мамаша – бизнесменша. У нее несколько фирм имеется. «Мечта такая-то», «Мечта такая-то» я не помню. И еще «Мечта ребенка». Они детские дома патронируют, подарки к праздникам готовят, утренники устраивают. Ну и родственников ищут, мало ли где живут далеко, не знают, что дите в детском доме мается, может, возьмут. Или же приемных родителей ищут, но это за денежки, конечно. С нас за Нику и Аленочку тоже содрали в свое время. Пришлось Вовке отцовский огород, три сотки отписать директрисе. Денег-то у нас не было. Но он нам и самим не нужен был. – Дерябина махнула рукой. – Мы им не пользовались.

– Значит, родственницу матери Королевой нашла Кремер якобы через фирму матери? – спросил Максим. – А Виолетте она почему не нашла? О Барановской почему не позаботилась? Какая-то Виолетта невезучая. – Он усмехнулся. – И не удочерили ее, и родственников по матери не нашли.

– Или, наоборот, везучая, – заметила Аня, – что ее обошло все это. Хорошо. А Ника встречалась с этой родственницей? Как они общались?

– По телефону. Та ей звонила, рассказывала сказки красочные про матушку ее. Голову морочила, одним словом, – ответила Дерябина. – Ника прямо увлеклась этими рассказами. Мне пересказывала. Да я слушать не хотела ерунду эту. Так ей и сказала. Она рассердилась на меня, обиделась. Долго не звонила потом, в квартиру к себе не пускала. И охранникам своим сказала, чтоб не пускали. А тут вот на тебе, звонит восьмого февраля утром. Я трубку взяла, холодно с ней сначала. Поняли, наверное, что характер у меня не сахар. Что надо, говорю. Чего вспомнила-то? А она мне голосом таким потухшим: у меня беда, мама. Приезжай. Сейчас. У меня все всколыхнулась внутри – уж обиду свою я позабыла. Отца растолкала. Вставай, говорю. Сам тут себе все сделаешь. А я побегу к Никуше – что-то у нее случилось. Вот, собралась быстро, на автобус двести одиннадцатый села, там на метро, опять на автобус – приехала к ней. Даже не позавтракала толком.

– Во сколько вы приехали к Нике?

– Ну, на часы-то я не смотрела. – Дерябина глубоко вздохнула – Если б знать, что дальше будет, я б куда внимательнее была и осторожнее. А так – впопыхах все. Но девять точно было – Сашка Потапов, охранник их, сидел уже, значит, сменились они. Я от следователя Зайцева знаю, что Потапов дежурил в тот день, – уточнила она. – Тогда я и вопросом-то не задавалась. Только отметила про себя, какой-то он зеленый, на вид то есть. Видно, Ирка, жена его, очень экономная, как я, опять его чем-то накормила не очень свежим. Было у него такое – бегал на унитаз, Ника рассказывала. Так вот, Потапов этот посмотрел на меня волком, когда я вошла. – Дерябина запнулась, потом продолжила поспешно: – Он сам – мужик хороший. К Нике очень хорошо относился. Помогал ей всегда. Да и вообще они там все трое – хорошие ребята. С собакой ее возились. Вообще она для них – ну, просто икона была. Они на нее любовались, чуть не преклонялись. Но понять их можно. – Дерябина слабо улыбнулась. – А меня терпеть не могли. Считали, что я к Никуше плохо отношусь, ругаю ее без конца. В общем мрачным взглядом он меня проводил. Я к Нике поднялась на лифте. У нее дверь была приоткрыта – я вошла. Сразу почувствовала – что-то ужасное произошло. Я ее такой никогда не видела, честно. – Дерябина прижала руку к груди. – Вся осунулась, лицо – с кулачок, только глазищи ее темно-карие горят, как два угля. Волосы всклокочены. Мечется по комнате в пижаме этой с пальмами, мне она не нравилась, – добавила Дерябина по ходу, – аляпистая какая-то. Но как же, ее дружок Антоша сотворил – ему лучше знать! Вот. А в руках у нее какая-то розовая бумажка. Она ее сжимает так сильно, что аж пальцы побелели. Как только я вошла, куртку сняла – она ко мне: «Мама, они взяли Гришу в заложники, они его лекарствами пичкают, при мне укол сделали. Что делать? Что делать?» Я прям на стул рухнула, даже шапку снять забыла. «Кто, – говорю, – взял в заложники? Ты что такое говоришь?» А она мне: «Моя догситтерша. Мне ее Кремер подсунула. А она у меня собаку украла. И говорит, что убьет его, если я сегодня же не соберу манатки и не уберусь прочь из Питера и вообще из России с глаз их долой». Требуют, говорит, чтоб я порвала с Вадиком. Он, мол, женат, у него жена Людмила, вот в 2009 году они обвенчались. А она, догситтерша ее бывшая, это его законная дочь и наследница. «Что, – спрашивает, – мама, делать? Они же Гришу убьют. Как Гришу спасти?» Про Вадика-то она меня и не спрашивала, она все про Гришу твердила. «Они Гришу мучают». Я говорю: «В полицию надо». – «Они мне, мама, они пригрозили, что, как только полиция объявится, Гриша сразу умрет». И бумажку эту розовую мне дала