Восточная прогулка - Марина Серова

время занялась «Тойотой». Надела перчатки (чистые, из косметички) и прошлась специальной тряпкой по всем поверхностям, которых мы касались: руль, рычаг коробки передач, ручки дверей, кнопки. Стерла отпечатки.

Потом открыла бардачок. Там лежали документы на машину, оформленные на подставную фирму, и пара дорожных карт. Я взяла документы — они тоже могли пригодиться куратору для анализа. Карты оставила. Закрыла бардачок, еще раз проверила, не забыла ли чего. Все.

— Готов? — спросила я у Артема.

Он стоял в свежей рубашке и джинсах, но все равно выглядел потерянным. Его выгоревшие глаза и щетина выдавали в нем человека, пережившего катастрофу.

— Да, — пробормотал он.

— Тогда пошли. Машину оставим здесь. Ключи в бардачке. Пусть кто хочет, тот и разбирается.

Я повела Артема коротким путем к терминалу, уже не оглядываясь на внедорожник. Пусть он станет еще одной загадкой для местных инспекторов.

В аэропорту было немноголюдно. Рейс в Москву был только один, вечерний. Мы прошли контроль без проблем — я в элегантном костюме, он — хоть и помятый, но в чистой одежде, выглядели как пара, у которой просто тяжелый день. Документы у нас были в порядке.

Я купила два билета в бизнес-класс — за наличные, через кассу, не привязываясь к именам. Лишняя предосторожность, но сейчас она не помешала.

В зале для особо важных персон было тихо и почти пусто. Я усадила Артема в глубокое кресло у окна, велев ему просто сидеть, а сама выбрала место с хорошим обзором на вход и на него. Заказала два кофе.

Он свой не тронул. Я отхлебнула глоток горячей горькой жидкости, чувствуя, как она разливается теплом по уставшему телу. Адреналин окончательно схлынул, оставляя после себя тяжелую, свинцовую усталость в каждой мышце. Но расслабляться было рано.

И тогда в моем телефоне, лежавшем на столике, тихо завибрировал специальный сигнал. Сообщение от Грома. Я открыла его.

«Московский адрес. Гроза в разгаре. Птица в клетке. Все по протоколу. Ты молодец».

Я прочитала эти строки, и по телу разлилось странное чувство — не радость, не торжество, а холодное, удовлетворенное спокойствие. «Птица в клетке». Значит, Лидию Воронцову взяли.

Скорее всего, прямо в ее офисе, когда она еще не успела понять, что происходит. Ее «надежный» канал, ее шифры, ее малиновый чехол — все это оказалось мышеловкой, которую она сама же и построила. Цифровой след — страшная штука. Это кандалы, которые нельзя сбросить, которые нельзя распилить.

Он тянется за тобой везде, и рано или поздно, если против тебя работает такой мастер, как Гром, он сведет все ниточки в один узел у тебя на шее. Ирония была в том, что она, такая умная и расчетливая, сама загнала себя в эту ловушку, считая свои технологии непробиваемыми. Она забыла простое правило: любую технологию создает человек. И другой человек всегда может найти в ней щель.

«Принято. Спасибо», — отправила я короткий ответ.

И выключила телефон. Все. Цепочка замкнулась. Угроза устранена физически. Заказчик — нейтрализован юридически. Работа сделана.

Через сорок минут объявили посадку на наш рейс. Мы прошли на выход к самолету, предъявили посадочные талоны, и стюардесса с профессиональной улыбкой проводила нас в салон бизнес-класса.

Здесь было просторно, тихо, полумрак. Я усадила Артема у иллюминатора, сама села рядом с проходом. Он пристегнулся и снова уставился в одну точку.

Пора было отчитаться перед начальством. Я достала другой телефон, специально подготовленный для связи с куратором. Набрала зашифрованный номер. Виктор Соболев ответил почти сразу, его голос был ровным, деловым, без эмоций.

— Докладывайте, — произнес он.

— Контракт выполнен. Клиент жив, невредим. Угроза ликвидирована на месте. Ликвидатор — Сергей Ковальчук, бывший офицер ГРУ. Документы и фотографии отправлю на основной канал. Заказчик юридически нейтрализован, информация подтверждена нашим источником в Москве. В настоящий момент эвакуируемся воздушным путем, рейс Владикавказ — Москва.

— Принято. Отчет жду в стандартные сроки. Бонус за ликвидацию внешней угрозы будет начислен. Транспорт?

— Оставлен на месте, чисто.

— Хорошо. Отдыхайте. Связь по необходимости.

Он положил трубку. Коротко, ясно, без лишних слов. Так я и люблю.

Я убрала телефон. Теперь можно было немного расслабиться. Точнее, переключиться на другую задачу — следить за состоянием клиента до момента передачи его в Москве.

Самолет оторвался от земли, набирая высоту. В окне поплыли огни Владикавказа, потом они сменились темным пятном земли, прорезанным редкими ниточками дорог. Я закрыла глаза, чувствуя легкую вибрацию корпуса.

Я посмотрела на Артема. Он сидел, прикрыв глаза, но по напряженным векам было видно, что он не спит.

— Все хорошо, — тихо сказала я. — Мы уже в воздухе. Через три часа будем в Москве. Тебя встретит кто-то из редакции или твой человек?

Он открыл глаза, повернулся ко мне. В их глубине все еще плавало то самое пустое недоумение.

— Я не знаю, — ответил он. — Наверное, Аркадий Львович что-то организует. Я ему напишу, когда приземлимся.

Он помолчал, потом спросил, и его голос прозвучал хрипло, но уже более осознанно:

— А у тебя… у вас… всегда так заканчиваются дела?

Я поняла, о чем он. Не о перестрелках и погонях, а о том, что лежало в основе всего этого кошмара.

— Не всегда. Но часто. Когда речь идет о больших деньгах или большой власти, люди перестают быть людьми. Они становятся функциями. Функция «журналист» мешает функции «воровство бюджетных миллиардов». Значит, ее нужно устранить. Ты стал угрозой системе. Система ответила. Моя работа — не дать системе тебя устранить. Все просто.

— Просто? — Он горько усмехнулся. — Это преисподняя.

— Это реальность, — поправила я. — Преисподняя — это когда ты в нее не веришь и идешь на поводу у своих иллюзий. Как ты верил Лидии.

Он сжал губы, кивнул. Боль вспыхнула в его глазах с новой силой, но теперь это была уже не просто эмоция, а осознанная, жгучая рана.

— Что теперь с ней будет? — спросил он.

— Судебное разбирательство. Длительное, громкое, с кучей публикаций. Твоя статья выйдет, и на ее фоне история с предательством внутри редакции станет вторым громким делом. Тебя будут вызывать свидетелем. Тебе придется все это еще раз пережить. Но уже на публике. Это цена.

— Цена за что? За то, что я был слепым идиотом?

— Цена за правду, которую ты написал. И за наивность, которую ты проявил. Обычно второе стоит дороже первого.

Он снова замолчал, уставившись в спинку кресла перед собой. Я видела, как он переваривает мои слова. Они были жесткими, безжалостными, но честными. Сейчас ему нужна была именно такая честность, а не сладкие утешения.

Я откинулась в кресле и незаметно, под складкой