От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

В тот раз он тащился на Люсиновскую в особо тяжёлых раздумьях. Семейные нескладухи сына затягивались, но Кондрат после долгих раздумий пришёл к выводу, что рубить узел внезапно, одним ударом нельзя, не тот случай, по отношению к Варе это будет и нечестно и жестоко. Не по-людски. Как бы с ней духовная поломка не случилась. И готовился к первому, как бы пристрелочному разговору. Замысел рисовался через усыпляющее «баюшки-баю»: начать с житейских проблем, в следующий раз перейти к расспросам про Дмитрия, о котором он, отец, сейчас мало знает, ибо сын звонит редко и второпях. Ну а дальше – по ситуации. Вот как-то так…

Однако же неспроста в Писании сказано, что человек предполагает, а Бог располагает.

Варя встретила его необычно. Она всегда прилежно следила за собой, ни разу свёкор не видел её неприбранной, и даже повседневную одежду подбирала со вкусом. Но сейчас она выглядела нарядно: вместо домашней кофты нежно-голубая блуза – манжеты, воротник с кружевной оборкой. Кедров понял, что его ждёт какой-то сюрприз. И верно, пока нянькался с внуком, Варя накрыла на кухне стол со скромными угощениями и, когда сели чаёвничать, сказала:

– Кондрат Егорыч, думаю, пришло время нам с вами поговорить. Во всяком случае, у меня есть что сказать, есть три предпочтения, которые я не могу решить без вашего участия. – Запнулась. – Вернее сказать, две проблемы решу без вас, а вот одну, главную…

Кондрат внутренне вздрогнул, лихорадочно, почти в душевной панике, изготавливаясь к прямому жёсткому разговору, которого мечтал избежать. Он понимал, что начало этого разговора Варя тщательно отрепетировала, и молчал, собираясь мыслями, гадая, куда она повернёт. Какие ещё три предпочтения?

– Я же понимаю, что вы к нам зачастили неспроста. Понимаю, что вы знаете больше, чем я. А я, между прочим, ничего знать и не хочу, в грязном белье копаться не собираюсь. И выяснения отношений не будет. Мы с Дмитрием давно спим в разных комнатах, и я не намерена ждать, когда он объявит о своём уходе. Ухожу я.

Прямота невестки обескуражила. «Какую золотую девку упускает! – мелькнула возмущённая мысль о сыне. – Дурак!» Но как ответить, что сказать? Да ведь она ни о чём и не спрашивает, ей всё ясно. Кондрат по-прежнему молчал.

– То, что ухожу я, это первая из проблем, и здесь мне ничьи советы-помощи не нужны. Я теперь ничейная вещь и не озабочена тем, как сложится моя дальнейшая жизнь, – предугадать судьбу никому не дано. Но не думать о детях не могу. И это вторая проблема, главная. Теперь всё вверх дном, и без вашего личного участия её не решить.

Варя замолчала, надкусила печенье, мелкими глотками пила чай. Было ясно, что заготовка – говорила, как по писаному, – исчерпана, теперь пойдёт разговор с чистого листа, и она выжидала, хотела понять, как свёкор воспринял её кинжальную откровенность. А Кондрат после внутренней эмоциональной вспышки успокоился. Вот так, мимоходом, между делом, без горячих дебатов, без скандалов они проскочили тягостный момент, которого особо боялись, – произнесение вслух того, о чём Варя уже понимает по жизни. И она взяла эту тягость на себя! «Не дурак, а идиот, обалдуй!» – снова мелькнуло в адрес сына. Но, так или иначе, а теперь, миновав опасные пороги, разговор мог войти в относительно спокойное русло, потому что никаких сложностей, сопутствующих разводу, Кондрат не предвидел. Интересно, какую такую проблему она не в состоянии решить без его личного участия? Дмитрий просил с ней поговорить, а она попросит поговорить с ним? Хотят на этом этапе общаться через меня? Так, что ли? Что у неё на уме?

Тоже принялся за чай, раздумывая о превратности судеб. Он, Герой войны, бывшая номенклатурная шишка, стал жалким пенсионером без машины и дачи, вынужденным безропотно разбираться в семейных дрязгах сына, у которого дела пошатнулись, а овёс нынче дорог. Был бы в прежнем статусе, – вожжи в руках, повелительно продиктовал бы молодым условия их дальнейшей жизни. Вспомнил, как на исходе хрущёвской эпохи – пыльная старина! – Михальчук, тоже замзав, родня по аппаратной службе, заочно, против их воли выписал из Москвы своего сына с невесткой и отправил их работать на какой-то завод в Караганде. На годик. А потом вернул и через большую руку в МВД прописал в столице заново. Вот как в те времена стряпали детям биографии. Где сейчас эти Михальчуки? Сам-то Семён помер, сын его, помнится, стал дипломатом… А что может теперь он, Кондрат? Только советы давать и ждать, примут их или же пошлют советчика подальше. Впрочем, не так уж и плохо складывается жизнь после страшной горбачёвской ломки, всё познаётся в сравнении. Недавно во время утренней ходьбы увидел на Староконюшенном Шостаковского в расстёгнутой рубахе, в сандалиях на босу ногу, с плетёной авоськой, а в авоське пустые бутылки – сразу видно, тяжело бражничает человек. Вроде солидный мужик, даже по возрасту, а вприпрыжку бежал на кипящее необузданными страстями арбатское торжище за дешёвым боекомплектом – теперь там сплошь палёный раствор. Много лет он руководил высшей партшколой. Потом заделался пламенным карбонарием, стал одним из лидеров гнусной лавочки, громко назвавшей себя Демократической платформой, – она и скинула КПСС. А теперь никому не нужен, рыба на песке, вот и спился, скатился до площадного сброда. Было ему море по колено, стала лужа по уши. Да-а, быстро ельцинские оттеснили горбачёвских.

Пауза затягивалась. Варя поняла, что свёкор решил отмалчиваться, отодвинула в сторону блюдце с чашкой, облокотилась на стол и начала новую сагу.

– Да, Кондрат Егорович, прежде всего я обязана позаботиться о детях. Понимаю, с хлеба на квас перебиваться не буду, бедствовать не придётся, петь Лазаря незачем. Но разве рублём жизнь ограничивается? Выйду из декрета – и как жить дальше? Алёнку в школу, Никитку в детсад? Хоть убейся, мне не разорваться. Мама сидит с внуками, у старшей сестры трое, надежды на бабушку нет. Что делать?.. – Глядя на Кондрата, замолчала. Видимо, ждала отклика.

Но он тоже молчал, твердокаменно. Сказался опыт кадровика: когда человек исповедуется, незачем прерывать его охами-ахами, поддакиванием или вопросами, ответное молчание побуждает собеседника к откровенности. Всё как на сцене: если нет аплодисментов, артисты из кожи вон лезут ради жидких хлопков. Об этой старой актёрской «психотравме» Кедрову когда-то поведал Смоктуновский, тоже томский, из Шегарки, с которым он сошёлся на почве землячества. Пустив эту уловку в дело, Кондрат на личном опыте убедился, что она срабатывает безотказно.

Не подвела уловка и на сей раз. После долгой паузы Варю словно прорвало. Куда делось волевое внешнее спокойствие, с которым она начинала разговор? Выплеснула горячо,