От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

зная, как и чем жить, происходящее казалось им нелепым сном, который вот-вот закончится, и пробуждение возродит правила прежнего начальственного распорядка. Но когда прояснилось, что лихолетье – это непробудная явь, по клану бывших обитателей верхних этажей власти прокатилась волна схожих самоубийств. Потеряв себя, охваченные трагическим чувством непригодности, слабые духом в роковую минуту безысходного отчаяния выкидывались из окон. Неимоверно возросло число инфарктов, инсультов. Былые деловые и ведомственные связи разом потеряли смысл, зато резко скакнули в цене связи личностные, завязанные на взаимный интерес. Те, кому ещё вчера звонили только через секретаря или по прямому проводу, лихорадочно листали записные книжки и сами аврально обзванивали старых знакомых, с кем пересекались на разных этапах карьеры. Вошли в моду часовые телефонные разговоры-переговоры на чиновничьем «санскрите» о возможном трудоустройстве. Карманных денег для ресторанных встреч уже не хватало, и в тихих скверах можно было приметить беседующие пары тех, кого раньше видели только по телевизору. Старая чиновная гвардия начала приспособливаться к новому способу существования. Виртуозы аппаратного жанра, податливые на соблазны, алчущие нового поприща, психопатически срочно подчищали биографии, маскировали историю своих отношений с сильными мира былого, предательски открещивались от старых друзей, близость с которыми могла скомпрометировать в глазах новых властелинов жизни и властителей дум, наперебой предлагали себя в обличители, в лжесвидетели недавнего прошлого. До того обострились жизненные коллизии, что лысые стали завидовать плешивым.

Между тем государева прослойка бывшей номенклатуры, не пожелавшая переметнуться в стан сокрушителей, пребывавшая в шоке от гибели великой державы, сменившая конверты с персональной доплатой на мизерную пенсию и опасавшаяся, как бы не пришлось поменять паёк из спецраспределителя на тюремную пайку, – эти могикане ещё не знали, что истинные хозяева новой эпохи уже положили на них глаз. Те, кто в трагическое одночасье заката СССР хватил бешеных денег, кто пересел в поражавшие воображение иностранные лимузины, кто напоказ ходил и ездил с частной охраной, – эти нувориши понимали, сколь полезны для них опыт, связи и рабочий стиль той части бывшей номенклатуры, которая осталась в стороне от политической схватки за власть и с достойным уважения стоицизмом ждала своей участи.

Впрочем, что касается Кондрата Егоровича Кедрова, то его жизнь наполнилась новым содержанием, ни с мучительными раздумьями о завтрашнем дне, ни с поисками нового служебного поприща не связанным. Будущее, о котором он мечтал, для него уже наступило: молодой отец, он пребывал в каждодневных и ежечасных счастливых заботах о Никитке. Каждое утро, скинув десяток лет, со списком расхожих продуктов – Зина требовала только свежее, только сегодняшнее! – скакал по магазинчикам Старого Арбата, а порой выпрыгивал и на Новый. Потом за руку гулял с Никиткой в соседнем сквере. А после дневного сна начинались воспитательные процедуры, деду доставлявшие гораздо больше удовольствия, чем внуку. Читал сказки, лишь позже догадавшись, что малыш пока не понимает их смысла. Показывал бесчисленное множество картинок из книг. Сызмальства склонял к самодисциплине – поощрениями отучал от слезливости, увещевал не плакать при ушибах. На сон грядущий никаких баю-бай, сказано спать – значит спать. И уж само собой, упаси Бог капризничать – это грех смертный.

Душевное равновесие не нарушил даже государственный грабёж – стариковские накопления Гайдар аннулировал подчистую. Но нежданная радость не оставляла времени на сокрушения и озлобление. Жить на две пенсии? Что ж, они с Зиной нашли выход – без лишних терзаний зажались намертво, вот и всё. Ни единой лишней траты, ничего, кроме коммуналки и расходов на Никитку, сами уж как-нибудь. Что им надо-то? Житейский сор, тяготы повседневности душу не тревожили. Вдобавок кое-чем подсоблял Дмитрий, он и его Ульяна, которую Кондрат не спешил привечать, вкалывали в четыре руки.

И что закуска стала дороже выпивки, его не касалось. Рюмочку малую – из старых запасов, из давней винной каптёрки, – они с Зиной иногда поднимали, без повода, по семейной традиции. И однажды Кедров произнёс памятный тост:

– Никуда не уезжая, оставаясь в родных стенах, мы из своей страны переехали в чужую. Никогда не думал, что доведётся стать эмигрантом. И предстоит нам, дорогая жёнушка, что поделаешь, обживаться на невольной чужбине. Но Господь нас не покинул, принёс в дом радость, внука, за которого мы теперь в ответе. Ради него должны и обязаны. Померкло наше великое прошлое, но не погасло. А стены-то родные! В родных стенах вторую жизнь начинать легче. Глядишь, что-то как-то и образуется. Давай-ка, Зина, за родные стены! Пусть и с другой мебелью.

Жизнь вошла в тихое, спокойное русло, без порогов, без перекатов, день катился за днём, и Герой войны Кондрат Кедров, отстранясь от злобы дней, не угодив в липкую паутину тяжких мыслей о невозвратном, превратился в трогательного дедулю, который таял от счастья, наблюдая, как по неделям-месяцам осмысленнее становятся глаза внука, как чутко начинает он отзываться на зов жизни.

Но вдруг однообразную рутину дней нарушил странный телефонный звонок.

– Здравствуйте, Кондрат Егорович. Это Глаголев Владимир Сергеевич, бывший помощник члена Политбюро Слюнькова. Может быть, вы меня помните?

Помощники секретарей ЦК и членов ПБ «шли» непосредственно через Кедрова, и он помнил каждого из них. Однако Глаголев врезался в память особым случаем. На рубеже 70-х отдел планово-финансовых органов ЦК задумал направить экономиста Глаголева, который вёл экономическую тему в «Коммунисте», в пражский журнал «Проблемы мира и социализма», ибо там гуляла ставка обозревателя. Но ситуация по понятным причинам была щекотливая, и замзав, не зная о его сложных отношениях с Черняем, пришёл к Кондрату за советом. А чем мог подсобить Кедров? Он лишь руками развёл, сказал, что Прага идёт только через международный отдел, на них и надо выходить. Видимо, плановики очень хотели послать Глаголева в «Проблемы», потому что Черняй пригласил его на беседу. На этом история с Глаголевым заглохла, и Кондрат забыл бы о ней, если бы через полгода на ту самую «гулявшую» ставку Черняев не подал документы по Лацису.

– Слушаю вас, Владимир Сергеевич.

– Кондрат Егорович, если это возможно, я хотел бы минут на десять встретиться с вами.

Как положено среди серьёзных людей, Кедров не стал форсировать встречу, отложив её на неделю. Но прогуливались они по Старому Арбату не десять минут, а больше часа. За это время отставший от жизни Кондрат Кедров узнал много интересного. Глаголев на пальцах объяснил, что возникшие в чистом экономическом поле частные структуры, разные там банки, акционерные общества, холдинги, корпорации хотят ставить дело на широкую ногу. Их хозяева, новое бизнес-сословие, сняв финансовые пенки, освоились в рыночной стихии, однако глубинного понимания происходящего им не хватает, и нет опытных на сей счёт людей. Хлестаков-то гоголевский жив-здоров, много их ныне развелось. А где настоящих спецов взять? И нувориши начали присматриваться