От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Я столько думала, как жить дальше, в смысле детей. Столько много! И так вертела-крутила, и этак. Ум за разум зашёл. А потом поняла: одной с двумя мне никак не справиться, никак не совладать. Накормить да сопли утереть – этого ж мало! Без призора родительского будут расти, особенно младший. И это в новые лихие времена! Такого своим детям я пожелать не могу.

Эмоциональный всплеск оборвался так же внезапно, как начался. А Кондрат чуть ли не глаза вытаращил, он ждал чего угодно, только не отказного варианта. В душе шевельнулось что-то нехорошее: ишь, мать её в дивизию, хочет одного ребёнка мужу сбросить! Образ Вари, живший в его сознании, разом поблек. Да и вообще, дело принимает иной оборот, у Никитки будет мачеха? Вот она, чёрствая горбушка жизни, чесноком натёртая, как щиплет, а! Внутренне содрогаясь, изо всех сил заставлял себя молчать.

Через минуту Варя снова зажглась:

– Я же вижу, Кондрат Егорыч, как Никитка откликается на ваше слово, со мной он совсем другой, хоть убейся, не могу с ним по вашим советам, и он это чувствует. Когда вы с ним возитесь, мне как мёдом по сердцу, отец-то внимания ему почти не уделяет, отцу сейчас некогда. – Кондрат отметил, что она говорит о муже спокойно, без озлобления, как о постороннем; видимо, в душе у неё перегорело, она приняла твёрдое решение о разводе, и женская ярость её не терзает. – Да и вам, вижу, внук в радость. Каждый раз по полчаса прощаетесь. Я же вижу, Кондрат Егорыч, вижу, вижу. Всё на моих глазах.

Варя пустила слезу, захлюпала носом, и отмалчиваться было уже нельзя. Кондрат сказал полуофициальным тоном:

– Варвара, пока не пойму, в чем твоя главная проблема, которая зависит от меня? Говори прямо. Чем я могу помочь? Образумить Дмитрия?

– Да нет мне никакого дела до вашего Дмитрия! – в сердцах воскликнула она. – Меня судьба Никитки заботит! Хочу сына достойным человеком вырастить! Кондрат Егорович, дорогой, миленький, я к вам в ноги пасть готова с материнской просьбой.

«В ноги пасть?» – молнией отозвалось в сознании Кедрова. Эти же слова он слышал от Матвея Лещени. Как странно!

Варя уловила его мимолётное замешательство, с напором повторила:

– Да, да, Кондрат Егорович, в ноги паду! Я мечтаю, мечтаю, чтобы вы… Понимаю, конечно, для Зинаиды Валентиновны это нагрузка. Но не сказать, чтоб непосильная, может, даже в радость… Мечтаю, чтобы вы Никитку к себе взяли. Совсем. – Почти криком: – Навсегда!

Уронила голову на руки, зарыдала.

Кондрат ушам своим не верил, и обомлел и очумел. Обомлел от неожиданности, а очумел от счастья, от избытка чувств аж дух перехватило. Дурацкие стариковские фантазии вдруг, вмиг стали реальностью: подумать только, он будет растить внука! То, о чём он мечтал всегда, даже тогда, когда Никитки в помине не было, может стать явью. Почувствовал, как увлажнились глаза.

Они оба приходили в себя несколько минут. Кондрат после взрыва чувств осознал, что вопрос слишком серьёзен и не решается за чаепитием. Ребёнок – не игрушка, его с рук на руки не передают. Всё предстоит тщательно обдумать.

Но, оказалось, Варя уже всё обдумала. Тыльной стороной ладони по-детски утерев слёзы, начала объяснять:

– Кондрат Егорыч, я обязана прежде всего о детях думать. И знаю, лучше всего Никитке будет у вас, вы его от всей души пестовать будете. Я – мать, мы с ним общаться будем, он будет знать, что я мать. Но если он будет расти в вашем доме… Боже мой, как я мечтаю об этом! Вы его вырастите по-настоящему. – Перевела дух и с новой силой: – Ваш возраст позволяет, у вас ещё столько энергии, что на десятерых хватит. – Улыбнулась через силу. – И при деле будете, скучать не придётся. Я же вижу, сколько радостей вам Никитка доставляет. Может быть, настанет время, когда вы сочтёте возможным… усыновить его. Как мать я возражать не буду. Думаю, и отец согласится.

Да-а, тупым стал Кедров. Лишь после этих слов он понял истинную глубину её замысла. Усыновить… Сразу всплыло в памяти, что Хрущёв удочерил внучку, и после этого в партийной номенклатуре разразилась чуть ли не эпидемия родственных усыновлений-удочерений. Расчёт был простой: сделать внуков наследниками первой очереди, чтобы напрямую передавать им квартиры, машины. О детях номенклатура уже позаботилась, они в полном порядке. Теперь на всякий случай надо побеспокоиться о будущем внуков, – мало ли, как сложатся судьбы их родителей. Варя, не сегодня завтра неустроенная мать-одиночка без жизненных перспектив, глядит далеко-далеко вперёд, когда сыну придёт пора обустраивать свою судьбу, и ради него готова пожертвовать своим материнством.

Богоугодно!

Кондрат опять молчал. Но на этот раз его молчание нельзя было воспринять иначе, нежели знак согласия. Варя облегчённо вздохнула, вытерла салфеткой глаза, заговорила более спокойно:

– Конечно, Кондрат Егорыч, это вопрос непростой, надо всё обдумать. Но для меня то главное, что вы не возражаете. – Снова улыбнулась. – Я же вас знаю, у вас слово – золото, а молчание – бриллианты… Ну, теперь о третьей проблеме, которую заставляет решать моя развесёлая жизнь. Её я решу сама, но считаю нужным поставить вас в известность о своих намерениях. Понимаю, мой муж готовится к эвакуации из этой квартиры. Благородно! Где он будет жить, у меня в печёнках не сидит. Но если Никитка переедет к дедушке и бабушке, то я здесь тоже не останусь, мне эта жилплощадь не нужна. Мы с Алёнкой переедем в квартирку на Мичуринском, куда вы меня прописали. Прекрасно будем там жить-поживать. А кто здесь, на Люсиновской обоснуется, не моё дело.

Что мог сказать Кондрат Кедров этой женщине, которая в драме семейного распада не только не потеряла себя, но, образно говоря, «вошла в горящую избу», сумела на десятилетия вперёд позаботиться о судьбе своего сына? Зоркая душа! Он через стол взял руку Вари и долгим поцелуем приложился к тыльной стороне её ладони.

Потом поднялся, сказал:

– Ладно, расходимся. Но в моём возрасте после таких душещипательных прений сразу отправляться в путешествие на метро нельзя. Дай-ка я, Варенька, поваляюсь полчасика на тахте, мысли причешу, сердцебиение уйму. Постели-ка мне плед.

22

Наступили смутные времена.

После крушения страны и разгрома КПСС в одночасье обнулились десятки чиновных контор союзного ранга – от скромных монтажных трестов до аппаратных монстров. Легионы столоначальников разного пошиба и зарплатного веса остались не у дел. В апокалипсисе 91 года особенно пострадала номенклатура, «дьяки в приказах поседелые», вчерашние отраслевые шишки и партийные бонзы, те, кто привык кататься на персональных «Волгах» и прохлаждаться на казённых дачах. Кляня эпоху перемен, они, считавшие себя солью земли, лихорадочно метались в поисках нового пристанища, не