От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

мыслей не страдал, как он сам потом говорил, «включил Штирлица» и, задумчиво вращая зрачками, поинтересничал относительно интеллектуально-делового замысла, попросив подробностей о клубе-ресторане. Причём желательно получить разъяснения непосредственно на месте, как он пошутил, будущих застольных преступлений против собственной личности. Разумеется, не затягивая, – на часах у живущих секунду нет минутной стрелки. Можно и в субботу, поскольку он не относит себя к соблюдающим шаббат иудеям.

И на собеседовании за хорошо накрытым столом после серии заздравных тостов Михал Иваныч, активно трудясь над стейком рибай, – новинка тех лет! – как бы между прочим сказал:

– Володя, а если я предложу стать президентом клуба Николаю Ивановичу Рыжкову, как ты на это посмотришь?

– Что значит «предложу»?

– Да вот то и значит: достучусь до него и предложу.

По кандидатуре в недавнем прошлом Председателя Совмина СССР Семаго поморщился; играя лицом, скорчил лёгкую гримасу. Но не потому, что Рыжков его не устраивал, а по той причине, что не счёл разговор серьёзным, он не любил иллюзорные псевдоидеи после пятой рюмки. О Рыжкове Семаго мог только мечтать, его реальные запросы не достигали столь высокого уровня.

Но с Кодиным он чокался впервые и не знал, на какие подвиги, не теряя ясности мысли, способен этот крупный мужчина. Между тем Михал Иваныч не оплошал и на сей раз. Он проницательно засёк, что при фамилии Рыжков Семаго поморщился не в отказной форме, а недоверчиво. И мудро не посчитал нужным вполпьяна кичиться своими возможностями на сей счёт. Зато для себя твёрдо решил, что берётся за это интересное дело.

Разыскать телефон Рыжкова и дозвониться до него было нетрудно. Николай Иванович, став изгоем ельцинского режима, почти безвылазно жил на даче в Петрово-Дальнем, в политическом забытье, не участвуя в общественных дискурсах и тихо радуясь тому, что на процессе по делу КПСС его не поминают. И когда Кодин вкратце изложил суть дела, без лишних оговорок пригласил его на дачу, чтобы выяснить подробности.

Со стороны Рублёвки к двум бревенчатым госдачам послевоенной постройки, спрятанным в глубине леса, вела узкая длинная асфальтовая лента. Кто обитал в соседнем особняке, Михал Иваныч не знал, но с первого взгляда было видно, что этот кто-то, в отличие от Рыжкова, сегодня состоит на службе, ибо участок ухожен. Досталась ли госдача Николаю Ивановичу в наследство от советских времён или же его сюда переселили, Кодин тоже не знал. Но дом производил приятное впечатление. Из просторной двусветной горницы вела лестница на балкон второго этажа, заполненный книжными шкафами. Солидная домашняя библиотека была гордостью Рыжкова, и он показал гостю несколько интересных изданий.

Потом пили чай, и Николай Иванович с усмешкой кивнул на мелочность Ельцина. Дал интервью какой-то газете, позволив себе кое-что покритиковать, так на следующий же день начались осложнения с персональной машиной. А без машины в этой лесной глуши невозможно.

«Не в лесную глушь его заточили, а в политическую, – думал Кодин, выслушивая житейские жалобы Рыжкова. – Согласится, как пить дать, согласится на Семагу! В бескормицу и горбушка лакомка».

И верно, у Николая Ивановича и Людмилы Сергеевны вопросов почти не было. Только – где, когда, кто рулит и вообще, что за публика будет собираться? Михал Иваныч толком ответить не мог, сам в этом деле плавал. Но получив принципиальное согласие, на свой страх и риск сообщил, что хозяин заведения приглашает будущего президента Интеллектуально-делового клуба на ознакомительную беседу за бокальчиком шампанского в кругу организаторов клуба, где и расставят все точки над «и». Дата встречи будет согласована позднее.

Возвращаясь в Москву, Кодин гадал, какой эффект он произведёт на Семагу, сообщив о согласии Рыжкова. Но, конечно, не предполагал, что ресторатора постигнет минутное онемение. Володя, вытаращив глаза, слова не мог вымолвить от удивления и восторга. Рад был без памяти. А когда пришёл в себя, завопил:

– Какая беседа под бокальчик шампанского! Михал Иваныч, ты спятил! У меня не бакалейная лавка, не трактир с плясунами, а хит-ресторан. Договаривайся на любой день, хоть на завтра. Я такой обед закачу, какой Рыжков с его Политбюро никогда не видывали.

Обед действительно вышел знатный. В сторонке от ресторанного зала, в уютном кабинете для застольных переговоров, Семаго накрыл стол на десятерых, собрав, говоря его словами, концептуалистов, способных оплодотворить идею Интеллектуально-делового клуба. Рыжкову предстояло стать знаменем, клуб будет носить его имя. Михал Иваныч Кодин становился главным организатором регулярных заседаний, которые, само собой, должны завершаться обильными чревоугодиями. Членов Клуба тоже будет подбирать Кодин, процесс это непростой, спешка не нужна, главное, по мнению Рыжкова, – «качественный состав».

На четвёртой смене блюд без споров и разногласий обговорили конкретные детали и базовые правила «интересной задумки» – это снова Рыжков. Решили, что не будет ни входивших в моду шоу фриков, ни заумных танцев эрудитов. Философов и вовсе окрестили «интеллектуальным спецназом», вызывать который преждевременно. Само собой, никаких семечек и никаких Ротшильдов. С пятой перемены тосты пошли заздравные, полные надежд на процветание рождённого детища. И по ходу душевных возлияний выяснилось, что в этом благородном занятии Николай Иванович почти не отстаёт от Михал Иваныча, хотя к концу длительного заседания всё-таки изрядно захмелел и с опаской, заплетаясь, жаловался, как бы за свои вольности не получить изрядную взбучку от Людмилы Сергеевны.

Когда Рыжкова увезли, Кодин, пребывавший в прекрасном расположении духа, напомнил Семаге свои слова о застольных преступлениях против собственной личности и подначил:

– А шутка-то в руку вышла, Володя!

24

Странный человек Алексей Семёнович Журба продолжал удивлять соседей по Дачному проезду. Его сенсационный отъезд в Прагу и трёхлетнее пребывание в райских западных кущах были восприняты «на раёне» как исцеление от юношеских странностей. Никто не сомневался, что дом, подновлённый, даже обновлённый на щедрые заграничные харчи, Журба оставит за матерью, а сам двинет в Москву – малаховские всегда выходили в люди этим маршрутом. Однако странный Журба вместо столичной карьеры не только предпочёл застрять в люберецкой провинции, но и работёнку подобрал так себе. Мог бы пойти по административной линии, заграничника взяли бы на любой отдел, а там, глядишь, и в замы к председателю райисполкома шагнёт. А он, чудик, выбрал занюханный Институт физкультуры.

Никто не знал, что за скромный жизненный выбор Алексею Журбе пришлось изрядно повоевать.

После возвращения из Праги его позвали на Старую площадь и на выбор предложили работу в одном из двух институтов – «Мировой экономики» или «США и Канады», который в просторечье называли Арбатовским, по имени директора академика Арбатова. Расчёт был такой: два-три года на защиту кандидатской, затем дальнейшее продвижение как минимум на научном поприще, а возможно, и с выходом в общественную сферу. Замзав Международным отделом Черняев говорил по-свойски: