От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Мне показалось, что в отношении к Леонтьеву у вас с Лацисом существуют, как бы точнее сказать…

Глаголев рассмеялся:

– Вы по профилю историк и ничего не знаете о наших экономических усобицах и подковёрках. Кстати, жаль, что не знаете, но, увы, для непричастных они незримы, мало кому известны. Мы с Лацисом в научном смысле антиподы, потому и Леонтьева оцениваем по-разному. А Леонтьев… Кстати, удивительная судьба!.. Давайте отойдём чуть в сторонку, в этой очереди толкаться бессмысленно, со всех сторон лезут. Я вам расскажу кое-что интересное. – Они отошли к боковой стене большой лестничной площадки, и Глаголев с явным удовольствием стал рассказывать. – Так вот, закончилась лекция и пошли вопросы из зала. Кто-то спрашивает: вы русский человек, а вообще-то, как вы оказались в Америке? А предварял лекцию и дирижировал директор института. Он и отвечает за Леонтьева:

– Василий Васильевич работал в первом российском Госплане, выдвинул здесь свою концепцию – это для нас главное. А потом судьба сложилась так, что уехал в Америку. Не думаю, что сейчас нам имеет смысл углубляться в этот отнюдь не экономический вопрос.

И вдруг Леонтьев говорит:

– Нет, я не работал в Госплане, я был ещё молод. Я окончил Санкт-Петербургский университет и только-только приступил к самостоятельным исследованиям. Но… Видите ли, случилась беда: я заболел, и врачи поставили страшный диагноз – лицевая саркома… Что с вами, Алексей?

Журбу действительно повело, от внезапного удара чувств он даже пошатнулся. «Константин Константинович, саркома, Лаврентьев! Но он же не помнил фамилию точно, а Лаврентьева и Леонтьева немудрено спутать. Неужели? Боже мой!»

– Извините, извините. Со мной такое бывает. И что сказал Леонтьев?

– Он сказал, что в Питере ему сделали сложную челюстную операцию, которая облегчила его страдания, однако не могла излечить болезнь. И врачи дали справку о необходимости выехать в Германию, где, согласно медицинской литературе того времени, его могли спасти. Шёл 1925 год, политические нравы, по его словам, несколько смягчились, и ему разрешили выезд. А в Германии выяснилось, что диагноз ошибочный, не было у него саркомы, а было какое-то воспаление, снять которое помогла операция.

Глаголев внимательно посмотрел на Журбу.

– Мне кажется, вам дурно. Давление?

– Нет, нет, – выдавил Алексей. – Понимаете ли… Понимаете ли, я знал хирурга, который делал ему операцию, хотя он говорил, что фамилия пациента Лаврентьев. Но не могут же быть две челюстные саркомы в 1925 году в Петрограде, обе у молодых людей и оба уехали лечиться в Германию. Да! И звали их Василиями! Нет сомнений, что Леонтьев – это и есть тот самый Лаврентьев.

Глаголев поднял очки на лоб, близоруко посмотрел на Журбу. Видимо, услышанное показалось ему фантазией на уровне болезненного бреда, и он добродушно сказал:

– Чего только на белом свете не бывает. Ну что, толпа поредела, будем протискиваться в лифт?

Когда прощались на высоком крыльце у входа в Институт философии, Алексей заставил себя обратиться с просьбой:

– Владимир, извините за назойливость, но не дадите ли мне ваш телефон? Знакомство наше случайное, но мало ли… Действительно, чего только на белом свете не бывает.

Глаголев пожал плечами.

– Запишите.

Продиктовал номер, после чего они распрощались.

В электричке Алексей постепенно приходил в себя от эмоционального потрясения, выстраивая длинную и причудливую цепь случайных событий, которые привели его к разгадке, как он сам для себя определил, тайны Василия Леонтьева. Известный столичный философ Щедровицкий каким-то боком попал в затрапезную Малаховку, и случай свёл с ним местного аборигена Журбу. Через много лет после череды приглашений Журба впервые приехал на заседание кружка Щедровицкого. Именно на то, на которое «не по делу» явился Лацис, с которым они не виделись со времён Праги. К Лацису подсел незнакомый человек, который тоже десять лет с ним не виделся. Незнакомец поведал историю, двадцать лет назад услышанную из уст Василия Леонтьева, и она в деталях совпала с рассказом Константина Константиновича о челюстной операции в Обуховской больнице… Минуточку, а как в жизни Журбы возник Константин Константинович? Он встретил отца в его последние дни и взял у него малаховский адрес. Не слишком ли много случайностей, результатом которых стало фантастическое открытие: Василий Лаврентьев 1925 года – это нынешний лауреат Нобелевской премии Василий Леонтьев. Увы, Константина Константиновича уже нет, сообщить ему, кого он спас, невозможно… К этому навороту случайностей почему-то примешивалась мысль о том, что Лацис и Глаголев по-разному воспринимают идеи Леонтьева, а за этим крылось что-то весьма важное, потому что Лацис работал в «Проблемах» – за три года Журба отлично понял подспудную суть журнала, – а Глаголев был главным редактором официального «Планового хозяйства». Мешанина невероятных совпадений и случайностей не давала покоя. Но, как ни странно, обнадёживала какой-то неясной, завораживающей перспективой. Алексей любил думать, раздумья были радостью жизни этого странного человека, и он чувствовал, что здесь есть над чем подумать. Что лежит в основе всей этой невероятной кутерьмы фактов? Словно узелок с фокусом, и надо поймать хвостик, чтобы разом всё распуталось… Да вот же он, этот хвостик! Сработал профессиональный инстинкт, и Журба вдруг понял, что именно в русской истории лауреата Нобелевской премии Леонтьева спрятаны ответы на какие-то очень важные и отнюдь не частные вопросы, которые подспудно и невнятно копошатся в его сознании. А увлечься настоящим историческим исследованием он мечтал всю жизнь…

На платформу «Малаховка» странный человек Алексей Журба вышел с твёрдым намерением «разобраться» с Василием Леонтьевым.

В тот момент он, разумеется, не мог предположить, что заниматься этой историей с большим шлейфом странных загадок ему предстоит ближайшие двадцать лет.

25

В небольшом кабинете Бобкова с видом на уходящую вдаль двойную ленту Кутузовского проспекта, полную торопливых машин, было уютно. После скупых эмоций, неизбежных при встрече давних и добрых знакомых, которые порознь совершили тяжкий марш-бросок из одной эпохи в другую, началась лёгкая воркотня на темы, не относящиеся к предмету взаимного интереса. Серьёзные люди не приступают к деловому разговору без нейтральной разминки, позволяющей настроиться на общую волну.

– А ведь я в этом кабинете не был, – сказал Кедров, воспоминательно прищурившись, – дай бог памяти… Да, без малого годков тридцать.

– Кондрат Егорович, тридцать лет назад этого закутка не существовало, – откликнулся Глаголев. – Здесь было просторно, руководящий этаж. Потом перепланировали перегородками.

Кедров усмехнулся:

– На руководящем этаже сидел главный в этом здании – Генеральный секретарь СЭВ Николай Фаддеев, который однажды меня к себе и зазвал. Он раньше в ЦК работал, я его оформлял, и мы знались. Интересный был человек, начальником Комсомольского участка канал Москва – Волга строил. Помню, рассказывал, как у него на дамбе народ вкалывал под духовые оркестры. Между прочим, стихи писал. И удивительную историю мне рассказал. Он – редчайшее дело! –