От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

увлекался соловьиным пением. Говорил, что у него дома есть ручные соловьи и что по весне он клетки накрывает накидками. Оказывается, соловьи лучше поют, когда друг друга не видят. Чудеса!.. А на стройку канала однажды Сталин приезжал.

– Мне о том случае говорил Александр Николаевич Комаровский, – кивнул Бобков. – Генерал армии, он первые шахты для ракет обустраивал, их называли «Щит Родины». На канале был начальником работ Центрального участка, и вдруг, без оповещения, без сигнала подъезжает вереница машин. Выходят Сталин, Молотов, Ворошилов, Ежов. На стройке журнал издавали, и там фотография, как Комаровский, не растерявшись, под козырёк докладывает Сталину. Александр Николаевич тот журнал мне и показал.

– Потому почти до маршала и дорос, – весело вкинул Глаголев.

– Володя, он и основу под «Атомный проект» создавал, сам площадку для комбината «Маяк» выбирал, первый Атомград «Челябинск–40» возвёл. Да и Приволжскую контору закладывал, вы и не знаете, что поначалу так Арзамас называли. У Берии, который атомный проект курировал, был главным строителем.

– А здесь, в этом пространстве, – верно вы говорите, Владимир Сергеевич, – кабинет занимал чуть ли не четверть этажа. Я к Фаддееву захожу, а у него в гостях Георгиевский Пётр Константинович, зам Славского, атомного министра, он тоже с канала. Николай, видимо, решил нас познакомить. Подняли по рюмочке, Георгиевский и рассказал, как ему поручили водружать последний блок скульптуры Сталина на входе в канал с Волги. Кранов в ту пору не было, по деревянным мосткам вкатывали, высота двадцать метров, вес блока – три тонны. А урони-ка голову Сталина… С такого недоразумения и свою голову потерять можно. Кстати, интересную мысль он высказал, которая мне, фронтовику, в голову не приходила: при Сталине нужно было быть очень смелым, чтобы проявить трусость. Вроде бы парадоксально, однако же верно.

Сдержанно посмеялись, и Бобков перешёл к делу.

– Ну что, Кондрат, честь и место! Будем в одной упряжке. – Улыбнулся, а Глаголев и вовсе расплылся. – Видишь, здесь тесновато, свободных кабинетов нет, придётся тебе консультировать нас дистанционно, присутствовать по мере надобности. Не обидишься? По рукам? – Добавил с подтекстом: – Как говорит Гайдар, будем без страха и надежды изживать советское прошлое. Запад готов раскрыть объятья для России без прошлого и без приданого. Спроста ли, если помните, с Новым 92 годом нас поздравлял по телевизору не глава государства, а сатирик Задорнов. С ума сойти, государственное новогоднее поздравление от сатирика…

– Вот и имеем что-то вроде хрущёвской кукурузы, – усмехнулся Глаголев. – Метёлку выкинули, а початка нет.

– Погоди, Филипп, я про Георгиевского не договорил. – Кедров посчитал нужным ещё несколько минут потянуть с деловым разговором. – Пётр Константинович жил в ведомственном доме у Курского вокзала, в переулочке, я тот сталинский дом знаю. А этажом ниже жил Марлен Кораллов. Тебе это имя о чём-то говорит?

– Ещё бы! Интересный человек, в 49-м ему за политику вкатали двадцать пять лет, но в 55-м он вышел. Журналист, писатель. У нас к нему никаких вопросов не было, но его имя всплывало часто.

– Вот и Георгиевский ему удивлялся. Говорил, что человек честный, порядочный, бывший зэк. И Солженицына на дух не переносил. Но по Сталину был непримирим. Георгиевский в связи со Сталиным о нём и вспомнил. В 66 году именно Кораллов по заданию Эрнста Генри собирал подписи культурной элиты под знаменитым «Письмом двадцати пяти». Помнишь его? И Эрнста Генри, Ростовского наверняка помнишь, вокруг него много разговоров ходило.

– Письмо помню… – Бобков уклонился от ответа по Ростовскому и начал деловой разговор.

Соль его заключалась в том, что Кондрат, по долгу прежней службы знавший сотни нужных людей, при случае может обеспечить выход на ту или иную персону, которая заинтересует МОСТ. Холдинг стремительно развивался, по всей Москве арендовали помещения для его служб. Бобков неторопливо перечислял их, обозначая сферы мостовских интересов, пока не споткнулся на той, где готовили ежедневные дайджесты СМИ, – с экономическим уклоном.

– Они утром звонили, жаловались на сложности с международной информацией. Думаю, мы вопрос решим, у нас на общественных связях сидит специальный человек, а у неё муж в институте Мировой экономики, пусть-ка его шевельнёт, узнает, в чём дело. Кстати, Кондрат, надо тебе с ней познакомиться, твоя линия пойдёт через неё. – Позвонил секретарю. – Галя, позови Пименову.

Через минуту в комнату вошла статная женщина в тёмной блузе с яркими розами, и Бобков указал рукой на Кедрова:

– Знакомься…

Она протянула руку:

– Ульяна.

Бывают в жизни стеснения, которые ставят человека перед необходимостью принять решение в считаные секунды. Но каждый ли способен из возможных вариантов взять безошибочный? Кондрат Кедров был из тех, кого природа-мать наградила редким даром мгновенно, со скоростью, недоступной искусственному интеллекту, сопоставлять прежние, текущие и вытекающие обстоятельства момента, чтобы выбрать верное решение. Он доказал это ещё на Висло-Одерском плацдарме, когда вызвал огонь на себя. Да и по жизни бывали случаи, когда Кедров, внезапно зажатый в ловушку вольной или невольной интриги, вмиг находил выход из сложной ситуации. Протянутая рука Ульяны была именно таким случаем, и Кондрат, сразу сообразив, кто перед ним, понял, что обязан достойно ответить на вызов секунды. А вариантов было несколько. В растерянности мог малодушно сделать вид, будто не знает Ульяну, и принять рукопожатие. Но родство неизбежно вскроется, и это аукнется скрытым недоумением Бобкова. А выйти из своего образа Кондрат позволить себе не мог. Или: почему бы не сказать с милой улыбкой, что впервые видит новую жену своего сына? – ничего зазорного, люди собрались взрослые, жизнь есть жизнь. Но как этот «ход» отразится на семейных отношениях в клане Кедровых? Можно вслух удивиться встрече с Ульяной, пошутив по поводу своей семейной ситуации – это тоже поймут. Наконец, не исключён и жёсткий ответ, ледяной тон, но как не учесть, что Ульяна тоже не знает, кому по-деловому протянула руку, и холодок Кедрова станет для неё жестоким ударом, да и на служебном реноме скажется. Знал бы Кондрат заранее об этой встрече, сел бы в кресло в домашнем кабинете, уставился бы на смешную фотографию Эйнштейна в затрапезных штанах, на которую любил глядеть в раздумьях – словно мудрости набирался, – и спокойно выбрал бы наилучший вариант. А тут – решай мгновенно!

И он вызвал огонь на себя.

Демонстративно заложил руки за спину, обратился к Бобкову:

– Филипп, вот она какая, нынешняя молодёжь. Невестка, оказывается, работает в твоей конторе, я об этом знать не знаю, а она перед вами скрытничает. – Воскликнул наигранно: – Муж её в Институте Мировой экономики! Да я сыну и без неё команду дам. – Повернулся к Ульяне, зорко отметив, что держится она стойко, растерянности не кажет, и, указав рукой на свободный стул, по-свойски кинул, почти скомандовал: – Садись, обсудим, как будем сотрудничать.

Откровенно говоря, Кондрат искренне и