От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– И меня тоже можете запрограммировать? – ахнула поражённая Зоя.

– А приходите на заседание нашего методологического кружка, поучаствуйте в наших организационно-деятельных играх. Увлекательнейшее дело! И занятие душеполезное. Перед людьми ставятся задачи, которые инициируют, активизируют их сознание. Экстраверты, заткнитесь, слово интровертам.

Щедровицкий понимал, что методология, ставшая делом его жизни, не вписывается в нынешнюю ситуацию. Журбе было известно, что попытки каким-то образом задействовать игротехнику в учебном процессе поддержки в институте не нашли. Сокрушаясь по этому поводу, Георгий Петрович воскликнул:

– Всё без толку! Я им объясняю, а они, куцые мозги, глядят пустыми глазами и твердят: «Не надо, это лишнее». Пекутся о нравах в борделе. Шутовская артель. Когда вышли, Дёмин шепчет: «Георгий Петрович, джентльмены с хамами не разговаривают. Ну их! У них закулисные подстрекатели». Марина Цветаева писала: «Мои стихи – как драгоценное вино, настанет мой черёд!» Кстати, верёвку-то в Елабуге Цветаевой подарил Пастернак… Настанет и черёд методологии. Настанет, настанет пиковое время, когда саддукеи меня хватятся и на пьедесталы вознесут. Я с ними за шахматными часами сижу: у кого раньше время истечёт.

Разумеется, домашняя встреча не была беседой. Сопровождая речь резкими жестами, активно солировал Щедровицкий, а притихшие супруги Журба напряжённо внимали новым для них терминам, которые считали непременным атрибутом высокой научности. Однажды, впрочем, Алексей попытался что-то вякнуть, но Георгий Петрович сразу перебил, образно уподобив методологические практики зульфикару – мечу пророка Мухаммеда, нетерпимого к неверным.

Но так или иначе, тот день запомнился Алексею и Зое неизгладимо. А Щедровицкий нашёл в них благодарных слушателей и примерно раз в семестр с удовольствием заглядывал на краснодарский чаёк. Тесной дружбы между ними не возникло, ибо методологические забавы душу Журбы не тронули, однако телефонно-поздравительные отношения продолжались после того, как Георгий Петрович распрощался с малаховским институтом. И в 81 году, выбравшись из долгого и злостного научного небытия, он всё-таки уговорил Алексея приехать на заседание его кружка, чтобы промыть мозги и на ощупь попробовать, что такое методология.

– Общнёшься и с бывшими приятелями по Праге, заседаем в здании института философии, будет бомонд! – энергично кричал он в трубку.

Журба, разумеется, не предполагавший, что в этот день его ждёт сильнейшее душевное потрясение, приехал на Волхонку, 14 загодя, с расписанием электричек не угадаешь. Внизу подсказали ему подняться на шестой этаж, в актовый зал, где на сей раз будет заседать Щедровицкий, и Алексей занял место ряду в десятом, со стороны входа. Заполнялся зал хило, в итоге лишь на четверть, знакомых лиц среди щедрологов Журба не примечал и, откровенно говоря, скучал, не предвидя особых восторгов от «сеанса» Георгия Петровича. Но вдруг в дверях возник Отто Лацис. Увидев Журбу, подсел к нему.

– Давненько не виделись, какими судьбами?

Пришлось накоротке объяснить, что знаком с Георгием Петровичем, приглашён лично. Отто принялся расспрашивать о жизни, но тут в зал вошёл худощавый человек в очках, который спикировал на Лациса.

– Кого я вижу! Тысяча лет! Ну-ка, передвинься на кресло.

Поручкались, и Лацис представил:

– Глаголев Владимир, ответственный работник ЦК КПСС. – Произнёс с многозначительной расстановкой: – Кон-суль-тант! А это Алексей Журба, историк. Мы с ним в «Проблемах» работали. Какими судьбами, Володя? Честно скажу, я здесь не по делу, по приглашению. А ты? Вроде бы не твой профиль.

– Зато у нас с тобой профиль общий. Друг о друге периодически слышим, на телеэкране иногда тебя вижу, а живьём не встречались бог знает сколько. Погоди… – Обратился к Журбе. – Меня ведь тоже когда-то сватали в «Проблемы мира и социализма», но не срослось. А в 72-м прилетаю в Прагу, и встречает меня кто?

– Помню, помню, – досказал Отто. – Мне было велено встретить главного редактора журнала «Плановое хозяйство». В больших шишках ты в ту пору ходил.

– Я, кстати, предполагаю, что меня в то время уже на журнал планировали, я же в «Коммунисте» экономику вёл. Потому и в Прагу не отпустили.

– Возможно.

Журба остался в стороне от разговора старых знакомых и не вслушивался, пока его не привлекли слова Глаголева:

– Господи, как в жизни всё закольцовано! В 59-м вот в этом самом зале… В ту пору институты философии и экономики были здесь, под одной крышей, это потом нам своё здание дали. А меня в тот год в институт экономики и распределили. И вдруг по комнатам зашелестело: в актовом зале – актовый-то был общий – выступит американский экономист Василий Леонтьев. Оттепель! Пошли международные контакты! И вот он, знаменитый Леонтьев. Помню, лифты переполнены, я через три ступеньки сюда мчался, чудом местечко отыскал. Он же по-русски говорит, всё понятно…

– Ну-у, кому что. Леонтьев – он сейчас фигура, после Нобелевской премии. А в ту пору…

– Не скажи, не скажи. Мы его капитально изучали, уже студентами знали о его межотраслевых балансах.

– Володя, это же не циклы великого Кондратьева. Известный экономист, не более. Ну, обер-экономист. Американский учёный русского происхождения – отсюда и романтический флёр его имени. Он авторитетом Нобелевки давит, как говорится, на басах работает. А очень низкую ноту нормальное человеческое ухо не слышит. В переводе на обиходную жизнь это означает, что его концепция не сопряжена с экономической практикой. Коня за рога берёт. И считает, что все по свистку должны присягать его идеям.

Тут в зал вошёл Щедровицкий. Внимательным взглядом окинул аудиторию, некоторых, в том числе Лациса, удостоил персональным кивком. И после его запевного тамбур-мажора о важности игры в действительность для формирования полезных обществу личностных установок начались выступления, некоторые с выкрутасами, с риторическими визгом. Краткие по смыслу, но длинноватые, потому что Георгий Петрович перебивал ораторов на каждом десятом слове. Минут через сорок Лацис не выдержал, шепнул:

– Ну, я свой номер отбыл. Володя, рад был тебя видеть.

И пригнувшись, юркнул к слегка приоткрытые двери.

Журбе тоже было скучно; нет, методология ему не с руки, незачем лезть туда, где ему делать нечего. Но уважение к Георгию Петровичу требовало, по Лацису, отбыть номер до конца. Впрочем, к этому природному нравственному чувству примешивался какой-то непонятный, интуитивный волевой импульс: надо бы порасспросить этого Глаголева о 59 годе. И сразу острая мысль: а вдруг он, подобно Лацису, уйдёт раньше, что делать? И мгновенный, помимо сознания, ответ: выйти вместе с ним, только так.

Но Глаголев дождался окончания любопытного по форме заседания, и они вместе подошли к Георгию Петровичу, чтобы выразить своё восхищение услышанным, которое каждого из них заставит о многом задуматься.

Когда в солидной очереди ожидали лифт, Журба спросил:

– Владимир, вы упомянули, что когда-то слушали в этом зале лекцию Василия Леонтьева…

Глаголев разговорчиво откликнулся:

– А как же! Было дело! Но в длинной очереди к тихоходному лифту не стоял. Молодой был, прыгал по лестнице, словно горный козёл, а ступени-то здесь – ой-ой, здание давнее, сейчас