От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

стяжательных видов у Кедровых нет, ни дележа квартиры, ни раздела имущества точно не предвидится. А Варя не из тех, кто из бестолковой жгучей ярости-ненависти к мужу-изменщику бьёт посуду. Женщина по части достоинства строгая. Но ведь думает, думает беспрестанно, это видно. Думает о том, как жить дальше. Но что надумает, что назревает в тиши её молчаливого омута? От неё такого можно ждать, о чём и мысли не допустишь.

В какой-то день заехал Дмитрий, который последнее время баловал родителей лишь короткими телефонными звонками. Кондрат сразу заметил, что парень уже не смотрится таким бравым, каким был полгода назад, да и в разговоре не брызжет оптимизмом. Похоже, градус самоуверенности пополз вниз, и это обнадёжило. Что ж, вздорная, недозволенная любовь, известное дело, вспыхивает ярко да остывает быстро, оборачиваясь душевным утомлением. Глядишь, парень начнёт колотиться об углы жизни и скиснет, а там и в семье всё потихоньку образуется.

Но суетные помыслы оказались напрасными: настроение у сына было средним по причинам общего характера. Термин «Общее» на языке партийных функционеров был неким грифом, который со стороны кажется неопределённым, но именно своей размытостью прикрывает нечто главное. Общий отдел ЦК, где кадры, документооборот, служба охраны партийной и государственной тайны. Министерство общего машиностроения, а по сути, штаб суперсекретной ракетной отрасли. Правда, этими «общими» вопросами занимались люди, виртуозные в своих узких специализациях… Причины, по которым с Дмитрия сошёл прежний кураж, тоже были общими, то есть главными, более важными, чем семейные перипетии. Речь шла о жизненном поприще. Институт Международного рабочего движения скукожился, сменил название, профиль, его финансирование стало ущербным, и Дмитрию пришлось срочно эвакуироваться в Институт мировой экономики, – слава богу, успел перескочить на прежних связях. С побочными заработками тоже стало трудновато – после распада Союза интерес к научному авангарду перестройки упал, и Кедрова уже не звали в бесчисленные экспертные советы-комиссии, где платили за каждый чих.

– Что-то странное происходит, отец, – рассказывал он, когда после чаепития они уединились в кабинете. – Сплошное пиво с недоливом. Откуда-то появились личности с ходульными речами, которых в перестройку никто знать не знал, везде эти изыскатели благ кишат, землю роют и быстренько прибирают к рукам управленческие нити. А наши… Карякин исчез с поверхности общественной жизни, да и Заславская куда-то слиняла, ушла из ВЦИОМа, Лацис – только на подтанцовке. Лишь единицы на плаву, вроде Лукина, который подсуетился с Явлинским и через «Яблоко» снова влез в политику. Как бы и меня не прокатили на вороных. Чтобы не путался у них под ногами.

По пенсионному статусу Кондрат исправно и в изобилии, как шутила Зина, до самых до подмышек, смотрел телевизионные новостные программы. А его аппаратный опыт позволял делать глубокие выводы – из мешанины разнородных фактов, которые обрушили на неискушённых зрителей новые медиа, он извлекал корень. И уловил, что правила политической игры меняются, лукавая стилистика перестройки уступила место либеральному горлопанству. На смену людям со Старой площади, которых он знал и называл ударниками Горбачёва, пришли новые принципиалы, лицензию на власть получили незнакомые ему люди из Белого дома на Пресне, герои 91 года, ставшие преторианской гвардией Ельцина. Не люди – всего лишь ловкие людишки. Как мог госсекретарь Бурбулис, второй человек в государстве, с почётом принять какую-то рабыню Изауру с фазенды, из дешёвой мыльной оперы?

Но так или иначе, а река времён, как называл Державин историю, катила свои воды неумолимо, хотя порой бурлила на перекатах. Правда, Кондрат не предполагал, что перемены будут столь стремительны.

– Да, многое меняется, это я вижу, – кивнул на телевизор, – наконец и ты глаза разул. Но тоску не наводи, уж коли заныл, хочу дать отцовский совет. Насколько я понимаю, твои новые умозрения… Кстати, не спрашивал, ты из партии успел катапультироваться или, как я, почил вместе с ней?

– Вышел.

– Что ж, осчастливил. Достойный нукер Яковлева, тот тоже успел… Так вот, хотя твои новые умозрения соответствуют идеологии теперешней власти и ты пребываешь в плену иллюзий, всё равно предстоит решать, как жить дальше. Капризничать сейчас не приходится, конъюнктура момента непростая. Если без полутонов и допущений, то вариантов всего два. Первый, я его называю советским, – гонор в сторону, работать старшим научным, замыслить новую докторскую и через сколько-то лет, когда осядет перестроечная пыль, защититься. Вариант спокойный, но… – не отказал себе в удовольствии бранчливо уколоть сына, – шикарной жизни он не обещает. В душе радость, в кармане мелочь. И как на такие художества посмотрит её великолепие бывшая жена членкора, тебе виднее.

Дмитрий глазом не повёл, и Кондрат продолжил:

– Второй вариант требует искать приключений, включить режим призовых скачек, жать на газ, отпустив тормоза, чтобы стать пристяжным в управленческой элите, прорваться в круг личностей, которых ты, насколько я понял, презираешь, но которые пожинают плоды вашей победы над КПСС. Всё по старой логике: «Ангелу – рай, чёрту – преисподня».

– По больному бьёшь?

Кедров развёл руками.

– Брось! Когда КПСС живьём закапывали, ты меня, не помня партийного родства, не жалел. Говорил, что таких, как я, выбросило на берег прибоем новой жизни и надо учиться дышать жабрами. Слава богу, без сильной лингвистики поучал.

Сын надолго задумался, переменил позу в кресле, закинув ногу на ногу. Потом поднялся – не так упруго, как раньше, – стал расхаживать по кабинету.

– Понимаешь, отец, ты укрепил меня в той мысли, которую я не первый день вынашиваю.

– Это в какой же именно? Я тебе две мысли подкинул.

Дмитрий опять не отозвался на подначку. Снова сел в кресло, снова задумался.

– Отец, знаешь, что я хочу? Я хочу познакомить тебя с Улей.

– Это зачем же?

– Отец, ты многое поймёшь. – Опять резко встал, шагнул Кондрату за спину, обнял за плечи, горячо зашептал в ухо: – Поймёшь, кто меня наставляет жить по первому варианту.

Все точки над «и» были расставлены, и они перешли к насущному.

Сын малодушничал и умолял отца взять тяжёлый разговор с Варей на себя. Отец не знал, как подступиться, и доискивался каких-нибудь, пусть лукавых, зацепок для выяснения отношений. Не скажешь ведь покинутой жене, что муж встретил красивую и любимую. В тот вечер они битый час разводили тары-бары, но ни о чём не договорились. Не закусывая, в семейных разладах разобраться невозможно. Пообещали друг другу, что ещё подумают и посовещаются снова. Кондрат устал от этих бесплодных прений, злился на себя, что стал несносно болтлив, но, приняв семейные перипетии Дмитрия как тягостную неизбежность, всё же отыскал в этой передряге свою, отцовскую доблесть. Его дембельский аккорд на Старой площади вышел удачным: успел обставить однушку на Мичуринском, где будет жить сын, белорусским гарнитуром. В новых Димкиных невзгодах это не помешает. Но события на Люсиновской повернулись иначе.