Кукольный лес - Саския Калден

Глава 42

Патриция Лотшек. Так зовут женщину на фотографии, что лежала в ящике прикроватной тумбочки. К счастью, она не вышла замуж еще раз. Поэтому разыскать ее было проще. К тому же она живет в Швейцарии уже около восьми лет вместе со своей дочерью, которой сейчас восемнадцать.

Я пытаюсь связаться с ней со вчерашнего дня, но попадаю лишь на автоответчик. Я оставила ей сообщение с просьбой перезвонить. И вот теперь, по дороге домой, звонит мой служебный телефон и на экране высвечивается швейцарский номер.

Я убавляю радио и включаю громкую связь.

– Эвелин Хольм, уголовный розыск Фрайбурга, слушаю.

– Здравствуйте, – приветствует тихий, робкий голос. – Это Патриция Лотшек. Вы мне звонили?

– Спасибо, что перезвонили. Это по поводу вашего бывшего мужа, Нормана Лотшека.

Тишина в трубке, затем:

– А что с ним?

Ее голос не выдает никаких эмоций. Она не паникует из-за моего звонка и не беспокоится о том, что могло произойти. Это не похоже на притворство с ее стороны.

– Вы знаете, где он сейчас находится? – спрашиваю я, настороженно прислушиваясь. Слежу за малейшей дрожью или запинкой в голосе. Что угодно может выдать, знает ли Патриция больше, чем говорит.

– Нет. А в чем дело? – абсолютно спокойно спрашивает она.

– Его разыскивают за похищение, незаконное лишение свободы, а также подозрение в убийстве.

– Ох!

– Вы общаетесь с господином Лотшеком?

– Нет, уже много лет. Мы в разводе.

Прежде чем я выяснила, что женщина на фотографии – бывшая жена Лотшека, я показала фотографию Джессике и спросила, знакомы ли ей эта женщина с девочкой. Джессика никогда не видела их раньше. Полагаю, Патриция говорит правду.

– Можете рассказать мне что-нибудь о своем бывшем муже? Что он за человек, каким был ваш брак? Это бы нам очень помогло.

В трубке раздается шум, хлопает дверь.

– Это моя дочь, – говорит Патриция. Слышится шорох. Ее голос становится приглушенным. – Еда на плите. А в холодильнике – остатки пудинга. – Снова раздается шорох. – Одну минутку, – говорит женщина, на этот раз уже мне.

Я слышу шаги, и дверь в комнату закрывается.

– Извините. Ронья только что вернулась с работы. Она проходит стажировку на физиотерапевта. – Судя по эху в голосе, Патриция сменила комнату. Видимо, не хочет, чтобы дочь услышала разговор.

– Все нормально.

Слышится скрип пружин мягкой мебели, похоже, женщина села. На фотографии у Лотшека она в платье в цветочек, вьющиеся волосы до плеч, круглое лицо и чуть полноватые бедра. Именно такой я и представляю ее сейчас, сидящей в кресле. Напротив гостиного гарнитура из бука, на окнах безвкусные занавески, а перед ней – маленький столик, на котором стоит стеклянная вазочка с конфетами.

– Мы с Норманом познакомились в армии, – говорит Патриция, и мое представление о ее квартире тут же рушится. – Я работала в администрации, а он был кадровым военным. Он всегда был очень сдержанным и обаятельным, каким-то недоступным. Мне это нравилось. Он был загадкой, которую я хотела разгадать. Мы несколько раз встречались, а потом… случилось это. Я забеременела. Ронья была незапланированным ребенком. Он переехал ко мне, и через год мы поженились. Но моя квартира быстро стала слишком тесной, и Ронья не могла вечно спать с нами в одной комнате. Поэтому он купил дом.

– Тот, что на Фельдберге?

– Да. Норман удивил нас. Он специально взял кредит, а деньги, которые получал как военный, вкладывал в ремонт. Мне было трудно отказать. Но я никогда там не была счастлива.

– Почему именно в горах?

– У Нормана несколько необычное хобби. Там он был, так сказать, у самого источника.

– Вы имеете в виду охоту и изготовление чучел животных?

– Именно.

Я останавливаюсь на красный свет. Прямо передо мной переходит дорогу женщина в неоново‐желтом пуховике.

– Вы знаете, что браконьерство незаконно?

– Он всегда говорил, что у него есть разрешение. Норман купил несколько гектаров леса вместе с домом, и у него есть лицензия на охоту.

– И вы ему верили?

– Я не задавала вопросов, я плохо в этом разбираюсь.

– Я понимаю. – Пока не знаю, стоит ли верить Патриции на слово, но сейчас это не так уж и важно.

– Он научился таксидермии у своего деда. С занятием такого рода я тоже не могла смириться. Этот запах – да и вообще, хочется же, чтобы муж занимался чем-то нормальным. Но хуже всего была изоляция. Норман – человек, которому не нужно социальное окружение. У него не было ни друзей, ни родственников. Только мы. Этого ему было достаточно.

Вот почему мы не нашли никаких следов социальных контактов в его доме. Не было никого, у кого мы могли бы спросить информацию, потому что никто в округе не знал Нормана близко, кроме бывшей жены.

– Он продолжал служить в армии или у него был другой источник дохода?

– Нет. Норман – мастер на все руки и предпочел жить полностью автономно, питаясь родниковой водой, картофелем, овощами со своего огорода и дичью, которую добывал в лесу. Он продавал чучела животных. Таким образом он собирался удержать нас на плаву. Однако денег катастрофически не хватало, ведь еще был кредит на дом.

Светофор переключается на зеленый, я сворачиваю на перекрестке, и Патриция продолжает:

– Он не позволял нашей дочери ни в чем нуждаться, потому что хотел, чтобы я осталась с ним. Покупал ей игрушки и даже достал кровать с балдахином. Но я не хотела, чтобы она росла там. Когда Ронье было десять, я подала на развод и потребовала единоличную опеку. Норман согласился.

– И тогда вы переехали в Швейцарию?

– Я не хотела, чтобы он продолжал общаться с Роньей, поэтому уехала.

– Он сделал вашей дочери что-то плохое?

– Нет, не это. Но я не хотела, чтобы Ронья стала такой, как Норман. Я хотела, чтобы она выросла в цивилизованном мире и получила нормальную профессию. Чтобы она стала кем-то.

Я киваю. Я могу понять это.

– Мы нашли возле дома человеческие останки, – говорю я.

– Труп?

– Не один.

– О боже! Я ничего об этом не знаю. Я действительно ничего об этом не знаю.

– Когда вы еще были замужем за Норманом, вы бы смогли предположить, что он способен убивать людей?

– Он всегда был помешан на оружии и никогда не боялся смерти. Несколько раз проходил службу в горячих точках. Думаю, это повлияло на него и сделало более жестким.

– Значит, вы считаете, что он способен на это?

Видимо, Патриция ненадолго задумалась.

– Да. Не думаю,