Умник - Арно Штробель

Бриске что-то неразборчиво пробурчал, но после последнего взгляда в сторону Кнеппера всё же вышел.

— Он ненавидит Фельдмана как чуму с тех пор, как тот на него донёс, — пояснил Зеебальд. — Я бы не стал придавать этому слишком большое значение.

— И всё же в одном он прав: если на пляже убивают пары, а кто-то тайком снимает там обнимающуюся парочку, это как минимум заслуживает проверки.

— Конечно. Я только хотел, чтобы вы понимали, откуда у Бенно такая ярость к Фельдману.

— А раньше из-за его привычки всё и всех фотографировать уже были проблемы?

— Проблемы — это, пожалуй, слишком громко сказано.

Зеебальд поднялся и прислонился к подоконнику.

— Фельдман вечно таскается с камерой, снимает всё и всех подряд. Уже были жалобы от людей, которые не хотели, чтобы их фотографировали без спроса.

Йохен почувствовал разочарование. До сих пор он был о Зеебальде куда лучшего мнения.

— И вы не сочли, что при обстоятельствах, при которых погибли жертвы, это может быть для нас важно?

Зеебальд поджал губы.

— Должен признать: я не увидел здесь никакой связи.

— Жаль.

Йохен отвернулся и вернулся в кабинет.

Хармсена там по-прежнему не было, и Йохен отправился на поиски. Через несколько минут выяснилось, что тот уже покинул оперативный штаб, и Йохен ему позвонил.

Хармсен ответил после третьего гудка.

Судя по всему, он находился на улице: шум ветра почти заглушал его голос.

— Где вы? — крикнул Йохен. — Можете говорить громче? Я вас почти не слышу.

— На пляже. Что стряслось?

Йохен рассказал о визите Бенно в штаб и закончил тем, что, по-видимому, стоило бы наведаться к Фельдману.

Хармсен сказал, что скоро будет, и повесил трубку.

По дороге к дому Фельдмана ему позвонил прокурор. По ответам Хармсена и выражению его лица было ясно: разговор приятным не был.

Когда звонок закончился, Хармсен пробормотал:

— Сам иди к чёрту, канцелярская крыса.

Дверь им открыла жена Фельдмана. Их повторный визит не вызвал у неё ни малейшей реакции.

— Ваш муж дома? — как обычно, без всякого приветствия начал Хармсен.

— Зачем?

— Это вас не касается. Так он дома?

— Да.

Женщина молча отступила в сторону, пропуская их в прихожую.

Фельдман сидел за обеденным столом; перед ним стояла чашка кофе. Скользнув взглядом в сторону, Йохен заметил на подоконнике фотоаппарат.

— Поздний завтрак? — спросил Хармсен, подходя к Фельдману.

Тот посмотрел на него с недоумением.

— Я завтракаю не позже шести утра.

— Хочу взглянуть на ваш фотоаппарат.

Хармсен подошёл к окну и уже взял камеру в руки, когда Фельдман спросил:

— Это ещё зачем?

— Затем, что я хочу на неё посмотреть.

Фельдман шумно втянул воздух и вскочил.

Йохен заметил взгляд, который тот бросил на жену. Она стояла у двери неподвижно, словно предмет мебели.

— Минуточку, так не пойдёт. Мы всё-таки живём в правовом государстве, и…

— Закройте рот.

Это был единственный комментарий Хармсена, пока он всматривался в маленький дисплей и нажимал кнопки.

— Я не обязан это терпеть. Я законопослушный гражданин. Можете не сомневаться: я подам на вас жалобу.

— Подавайте.

Через несколько секунд Хармсен опустил камеру.

— Фотоаппарат изымается.

Йохен ожидал вспышки возмущения, но Фельдман лишь опустил глаза и умолк.

Это удивляло не меньше, чем то, что Хармсен не задал ни единого вопроса и никак не прокомментировал увиденное. Йохен сдерживал любопытство до тех пор, пока они не вышли к машине.

— Что было на карте памяти?

— Бабы, — коротко ответил Хармсен. — На пляже.

— Думаете, это может быть наш человек?

Хармсен бросил на него взгляд, в котором сквозило почти жалостливое снисхождение.

— Чепуха. Этот тип — жалкий соглядатай. Мерзавец, но не более того.

Слишком поспешный вывод, — подумал Йохен.

Вероятно, всё остальное просто не укладывалось в Хармсеновскую теорию Альтмайера.

Эта узколобость в расследовании уже не впервые вызывала у него раздражение.

Резким движением он схватил фотоаппарат с центральной консоли, включил его и принялся листать снимки.

Многие были настолько размыты, что разобрать на них что-либо было невозможно.

На других виднелись обнимающиеся, целующиеся пары и отдельные женщины. Среди них была и Катя Бриске.

Потом пошли фотографии Юлии Шёнборн. Очень много фотографий.

Во время прогулки, в задумчивости, чаще всего — одна. На некоторых — с Адамом Дамеровым, на других — со всей компанией.

И все снимки, которые просматривал Йохен, объединяло одно: они были сделаны на пляже.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 41

Он внимательно осматривает выбранный участок пляжа.

Это уже не то место, где проходила предыдущая попытка. Новый участок расположен по другую сторону деревни — а значит, и по другую сторону острова.

Так было необходимо.

И вполне предсказуемо.

После второй попытки они согнали на остров целую орду полицейских, чтобы взять пляж под контроль. День и ночь те патрулируют береговую линию парами.

Но лишь там, а не на этой стороне.

Или, точнее, почти не на этой.

Впрочем, даже здесь он заметил из дюн двоих в форме. Двух одиноких полицейских на весь этот отрезок берега.

Разумеется, и этот параметр он сразу включил в свой план.

Это повышает риск.

И тем сильнее разжигает азарт.

Он знает, что способен мгновенно реагировать на новые обстоятельства, оборачивать их себе во благо и использовать для собственных целей.

Особенно когда речь идёт о человеческом поведении — в его жалкой предсказуемости.

До чего же они примитивны.

Как явно они его недооценивают.

Его раздражает, что они отводят ему так мало гибкости. Но чего ещё ждать от таких, как Хармсен?

Мышление в жёстких рамках. Слепая готовность идти по любой оставленной приманке. Полная неспособность посмотреть шире и допустить, что где-то рядом есть тот, кто держит в руках нити.

Все нити.

Они не имеют ни малейшего представления, с кем столкнулись.

Хармсен убеждён, что перед ним всего лишь психопат, чьи следующие шаги любой мало-мальски сообразительный человек способен просчитать за считаные часы.

Но скоро всё изменится.

И для него тоже многое изменится, когда завершится следующая попытка.

Он знает это. Потому что так хочет сам. И только поэтому.

Он перебирает в уме возможные варианты развития событий и довольно быстро сводит их к двум.

Оба по-своему притягательны, потому что итог в каждом случае окажется принципиально иным — в зависимости от того, какой из