Храмы веселья - Кейт Аткинсон

class="p1">Вокруг упавшего быстро собралось несколько человек, в том числе Нелли и сам Фраццини. Рамзи заметил, что они переглянулись, явно со значением, но слишком неуловимым, чтобы он мог его истолковать.

К месту, где лежал раненый, быстро подтянулись остальные Кокеры. Их по натуре тянуло к неприятностям.

– Нужен врач, – сказал Рамзи, удивленный, что, кажется, никто больше не высказал эту нужду. Фраццини прошипел себе под нос что-то вроде «никакой полиции», и Рамзи увидел, что Нелли кусает губу и как в трансе смотрит на раненого. Эта бездеятельность удивила Рамзи – неужели мать, не шевельнув пальцем, позволит человеку просто умереть тут, на полу?

В толпу, окружившую раненого, протиснулся кто-то новый – женщина. Похоже, мгновенно оценив ситуацию, она опустилась на колени рядом с недвижным телом жертвы и решительно зажала рукой кровавый фонтан, не заботясь о том, что сама испачкается кровью.

– Ради бога, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Не стойте столбом, вы все. Сходите на кухню, – приказала она Ширли, – и попросите чистых тряпок. Да живо!

Ширли послушно убежала.

– Как его зовут? – спросила женщина, и, когда Фраццини не ответил, она нетерпеливо повторила: – Скажите мне его имя! – как строгая учительница, приструнивающая непослушного ученика.

– Альдо, – неохотно признался Фраццини.

– Альдо, – сказала молодая женщина спокойным голосом, обращаясь к раненому. – Альдо, вы меня слышите? В вас стреляли, но не волнуйтесь, с вами все будет в порядке.

С бескровных губ Альдо сорвался слабый стон.

Ширли вернулась из кухни со стопкой полотенец, и женщина прижала одно к груди раненого. Оно почти сразу пропиталось кровью и было заменено другим. Женщина тоже вскоре покрылась кровью. Казалось, это ее не волновало.

– Мне нужны горячая вода и йод или, на худой конец, карболка, – сказала она. – У вас есть аптечка? – Это уже к Рамзи, который понятия не имел, есть ли. Очевидно, должна быть.

– Господи, – сказала женщина, сочтя его совершенно бесполезным. – У кого-нибудь есть ножницы… или нож?

Бетти молча, несколько неохотно достала перочинный ножик из серебряной сетчатой вечерней сумочки.

– Его нужно простерилизовать в кипятке, сможете? – спросила женщина. Она подняла взгляд и заметила Китти, теперь изрядно позеленевшую. Цвет дня, подумал Рамзи, не в силах отключить в себе писателя, как бы ни хотелось. Его собственная тошнота, что неудивительно, вернулась.

– Вас сейчас вырвет? – спросила женщина у Китти. – Если да, будьте добры отодвинуться.

Оторопевшая Китти подчинилась. Она ожидала сочувствия, а не изгнания.

Обращаясь к Нелли, женщина сказала:

– Нужно убрать его подальше от всей этой какофонии. Есть какое-нибудь уединенное место?

Нелли, шокированная тем, что повелительным тоном разговаривают с ней, а не она сама с кем-то другим, почтительно кивнула, указывая на дверь отдельного кабинета.

Появился Нивен. Он нахмурился, глядя на драматичную сцену. Когда он уходил, в клубе царило веселье. Что произошло?

Завидев Нивена, женщина сказала:

– Вы не поможете его перенести? И осторожно: похоже, пуля задела артерию.

Нивен, казалось, на миг онемел, и она сказала настойчивей:

– Мистер Нивен? Вы мне поможете?

– Да, мисс Келлинг, – сказал Нивен. – Конечно.

Ночь на квадратной миле порока

Возвещая ужин в «Уоррендере», миссис Бодли била в бронзовый гонг на стойке регистрации, что требовало значительного напряжения сил. Это становилось сигналом для начала шествия Бедствующих, разодетых в пух и прах, – пестрое собрание ветхих потертых вечерних нарядов, пропахших нафталином. Гвендолен решила надеть на ужин старое бархатное платье, опасаясь, что, если она явится в новом туалете, это может вызвать невысказанную критику со стороны миссис Бодли и безудержное возбуждение со стороны Бедствующих.

На ужин подавали суп муллигатони, затем пирог с мясом и почками, а на десерт бисквитный пудинг с вареньем и заварным кремом. Гвендолен задумалась, сможет ли после такой плотной трапезы станцевать хоть один танец и, если уж на то пошло, влезет ли вообще хоть в одно из своих новых платьев.

Фробишер выдал инструкции. В восемь часов за ней должен заехать констебль Кобб. Кобб «надежный», сказал Фробишер. «Рассудительный малый».

– У вас есть вечернее платье, мисс Келлинг?

«Теперь есть», – подумала Гвендолен, выбирая одно из них – голубой шелк с серебряной филигранной вышивкой. Оно вполне подойдет для выхода на сцену притворства и маскарада. Она, как змея, сбросила старую библиотечную твидово-шерстяную шкурку и облачилась в новую шелковую.

Она замаскировала синяки на лице пудрой – если про них не знать, то и не заметишь. Макияж, пробормотала она зеркалу, maquillage, такое чудесное слово, означающее «сокрытие». Только волосы не захотели преображаться. Но все равно мистер Нивен удивился бы, если бы увидел ее сейчас, подумала она, оглядывая себя в зеркале.

Она оптимистически надеялась избежать встречи с миссис Бодли, но, когда уходила в «Аметист», та все еще стояла на страже.

– Вас снаружи ждет кэб, – сказала она.

– И мужчина тоже ждет? – спросила Гвендолен, просто чтобы подразнить ее.

– Да, ждет. Похоже, у вас целая когорта поклонников, мисс Келлинг.

– Ну надо же, как мне повезло!

* * *

– Гвендолен, – представилась она, протягивая руку констеблю Коббу, который вяло пожал ее и робко повторил: «Гвендолен», словно сами эти звуки подвергали его риску неуместной близости. У него нет сестер, подумала она. Ей припомнился Нивен. Было видно, что он знает женщин. Она подозревала, что у него-то сестры есть.

– А ваше имя? – подбодрила она. – Я же не могу называть вас констеблем. Боюсь, это грозит разоблачением. В конце концов, мы изображаем парочку.

– Уильям, – неохотно признался он. Он был мрачноват, словно участвовал в этой шпионской эскападе по принуждению.

При входе в «Аметист» Гвендолен продела руку в сгиб локтя Кобба.

– Оставь надежду всяк сюда входящий, Уильям, – пробормотала она, когда они проходили между двумя дюжими вышибалами.

– Виноват?

– Данте.

– К сожалению, я с ним незнаком. – Констебль нервно сглотнул, и адамово яблоко дернулось вверх-вниз. Оно было слишком велико для тонкого стебля шеи.

– Он не местный, – успокоила Гвендолен.

Волнуется ли констебль оттого, что рядом с ним женщина, или из-за предстоящего задания? Наверное, и то и другое.

– Идем, Уильям, – твердо сказала она, – вперед. Carpe noctem!

«Аметист» оказался вовсе не таким, как ожидала Гвендолен. Он совсем не тянул на пошлый «притон разврата», каким заклеймил его Фробишер. Все были разодеты в пух и прах, в драгоценности и шелка, многие мужчины – при полном параде, во фраках. Гардероб ломился от мехов. Повсюду слышались четкие акценты привилегированных классов, разнообразные тягучие американские интонации, виднелись лица разных оттенков. Похоже, в «Аметисте» люди просто наслаждаются жизнью. Впрочем, возможно, в глазах Фробишера именно это и есть разврат.

Вечер начался достаточно чинно. Миновав вышибал,