Храмы веселья - Кейт Аткинсон

– Или «Л». Леонард, наследник Бригхаусов.

Открылась и закрылась входная дверь. Нивен.

– Что вы за ерундой занимаетесь? – спросил он, опускаясь на колени, чтобы приветственно потрепать уши Сторожу. Пес млел.

– Хотим вычислить суженого Бетти. Узнать, на какую букву начинается его имя, – сказала Ширли.

– Какие рациональные создания, – сказал Нивен. Он скормил яблочную кожуру Сторожу, прежде чем личность потенциального жениха удалось окончательно установить.

– Где ты был? – спросила Ширли.

– И куда ты идешь? – потребовала ответа Бетти, но Нивен щелкнул пальцами, выходя из комнаты и зовя Сторожа за собой. Оба вопроса он проигнорировал.

– Может, сварить яйцо и отнести Эдит? Или тосты поджарить? Это на нее не похоже – так долго киснуть.

В доме был замысловатый электрический тостер. В кухне на Ганновер-террас имелись все новейшие приспособления, большинство из которых, по-видимому, твердо намеревалось убить Нелли. Ее доверие к электричеству не шло дальше лампочек.

Бетти встала из-за стола и героически вызвалась:

– Я сделаю.

– Ты так добра, – сказала Ширли.

– Я такая.

* * *

Да, я заботливая сестра, подумала Бетти с тарелкой в руке, стуча в дверь больной. И продолжая стучать. Она осторожно открыла дверь – Эдит могла кусаться, если ее загнать в угол, – но сейчас та превратилась в жалкий ворох постельного белья.

– Уходи, – простонала она, когда Бетти подала приношение. – Засунь себе свои тосты сама знаешь куда.

– Она больна, – отрапортовала Бетти, вернувшись к Ширли. – А я-то столько сил положила на эти тосты.

Визит джентльмена

Нивен прогуливался вдоль набережной. Был мягкий весенний воскресный денек, когда человек просто обязан оставить машину и прогуляться с собакой.

В Нивене остальные члены семьи чувствовали стержень. Это странно привлекало их, возможно – из-за новизны. У Кокеров не было стержня, только упертость. Может, «стержень» – то же самое, что мужество? Во время войны Нивен побежал под шквальным пулеметным огнем, чтобы спасти раненого, перекинул его через плечо и вернулся в окоп. И еще раз повторил то же самое, хотя уже сам был ранен, но повторил, потому что они были мальчишки, едва вышедшие из детства, даже если один из них – командир Нивена, и Нивен считал, что они не заслуживают безвременной смерти из-за мерзких тупых ублюдков наверху, считающих войну хорошим и нужным делом. Более того, Нивен высказал все это подполковнику, который пытался приколоть ему медаль, и таким образом попал под статью за неподчинение. Возможно, это была глупость, а не смелость.

И по глупости или по смелости он шел через город в тот прекрасный день, думая о женщине, размышляя, не лучше ли будет для всех – для нее и для него, – если он никогда больше ее не увидит, и не подозревая, что в этот самый миг она пьет чай с его матерью в пыльной тишине дня субботнего в «Хрустальной чаше».

Нивен гадал, понравилось ли Гвендолен Келлинг краткое пребывание в «Савое» за его счет. Он заплатил за роскошный номер с видом на Темзу и половину Лондона и щедро одарил персонал, чтобы о ней как следует заботились. Он предполагал, что йоркширские библиотекарши – нечастые гости в дорогих номерах «Савоя». Он воображал, что она чувствует себя обязанной ему. Он никогда не оказывал ни одной женщине столько услуг, сколько Гвендолен Келлинг за последние несколько дней.

Поначалу он счел ее робкой, нервной особой – возможно, введенный в заблуждение пансионом «только для дам», инцидентом на Риджент-стрит, убогой одеждой. Но вчера ночью он видел, как она поднялась под огнем, когда потребовал момент. В ней была сталь. Нивен не мог не восхищаться этим.

Ранее он нарвал полевых цветов на берегу канала, думая, что они уместнее тепличных букетов, какие непрерывно слали его сестрам. Нивен не имел такой привычки; на самом деле он не мог бы с ходу вспомнить, чтобы когда-либо дарил цветы женщине. Может быть, единственный раз, давным-давно, матери, когда был еще мальчиком. Ему смутно помнилось, что мать равнодушна к цветам. Нелли вырастила детей, лишенных сентиментальности. Она говорила, что это дар.

* * *

– Да? Чем могу помочь? – произнесла миссис Бодли, хотя помогать совершенно не желала. Нивен уже познакомился с ней, когда возвращал сумочку Гвендолен. Тогда мисс Бодли, видимо, приготовилась к военным действиям и теперь, похоже, намеревалась отразить любую интервенцию. Мужчин явно не привечали в «Уоррендере».

Нивен приподнял шляпу:

– Я ищу мисс Келлинг.

– К сожалению, мисс Келлинг ушла около получаса назад.

Конечно ушла, понял Нивен. С чего бы ей сидеть взаперти в этой душной клетке в такую приятную погоду? Наверное, пошла прогуляться в один из парков. Возможно, с человеком, бросившим ее в клубе прошлой ночью.

– Понятия не имею, куда она пошла, это не мое дело. Мисс Келлинг постоянно порхает туда-сюда. Эти цветы для нее? – спросила миссис Бодли, скривившись при виде неказистого пучка в руке Нивена. Когда он срывал цветы, это казалось ему романтичным жестом, но теперь они выглядели как полумертвые сорняки. – Хотите, чтобы я поставила их в вазу?

– Нет. Спасибо.

– Как мне передать, кто ее искал?

– Никто, – сказал Нивен.

– Вижу, вы упорствуете в своей анонимности. Знаете, вы даже не первый джентльмен, который ее сегодня спрашивает.

– Неужели? – сказал Нивен, изображая безразличие. Вероятно, это слинявший кавалер приходил.

– Мисс Келлинг пользуется большой популярностью, – сказала миссис Бодли. Она явно пыталась задеть его, и у нее получилось.

– Забудьте, что я здесь был, – сказал Нивен, развернулся и сбежал по ступенькам. Ханжа и старая стерва, подумал он, швыряя унизительные цветы в сырой мшистый колодец подвального окна соседнего дома. О чем он думал, черт возьми, когда решил приударить за Гвендолен Келлинг? Слава богу, что ее не оказалось дома. Это спасло его от собственного безумия.

* * *

По дороге обратно через город он подумал, что можно и заглянуть в «Савой», чтобы проверить, обо всем ли там позаботились. Возможно, подумал он, Гвендолен Келлинг все еще в номере, наслаждается роскошью, за которую заплатил он, Нивен. Он мог бы пригласить ее на поздний обед в ресторан-гриль. (Похоже, безумие вернулось.) Они могли бы поговорить о войне. Все чаще, по мере того как конфликт уходил в учебники истории, Нивен ловил себя на том, что не хочет забывать. Гвендолен Келлинг производила впечатление человека, способного понять, почему следует помнить.

Заметив Нивена, приближающегося по Савой-корт, швейцар у входа в отель выпрямился, отдал честь и почтительно пробормотал: «Мистер Кокер», как заведено у швейцаров.

Со швейцаром болтал какой-то человек, вроде бы просто коротал воскресные часы праздными разговорами, но резко повернул голову,