Храмы веселья - Кейт Аткинсон

дежурство: его увезли в машине товарищи. Они подчинялись невысокому хорошо одетому человеку, у которого судьба Альдо, кажется, вызывала двойственные чувства. Гвендолен слышала, как Нелли Кокер назвала его «Лука». Фробишер говорил, что «Аметист» кишит уголовниками, и Фраццини со своими людьми определенно подходил под эту категорию, хоть они и вели себя достойно по отношению к Гвендолен. Она выудила у них обещание отвезти раненого в больницу, в крайнем случае хотя бы просто посадить его у дверей и уехать. Большинство из этих людей, похоже, побывали на фронте, и один-два явно видывали полевой госпиталь изнутри. Они признали в ней медсестру, которой она когда-то была, как и она узнала в них бывших солдат. Оставалось надеяться, что Альдо не бросят в какой-нибудь канаве. (Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра…) Конечно, никогда нельзя предугадать, чем закончится дело.

После ванны (восхитительной) Гвендолен утонула в кровати, застеленной чудесным мягким бельем – несравнимо приятнее, чем в «Уоррендере». Она впервые в жизни спала обнаженной. Это ощущалось как бунт против заведенного порядка. Но что же надеть утром? Она предположила, что «Савой» относится к тем заведениям, где для постояльца могут купить нужные вещи. Персоналу отеля наверняка случалось выполнять и много более странные просьбы. Иначе останется только идти голой от Стрэнда до Найтсбриджа, как леди Годива, только без лошади. И без длинных волос, которыми можно было бы прикрыться, тоже. Вот это точно было бы нарушением заведенного порядка. И более того, вероятно, привело бы к аресту. Фробишеру пришлось бы прийти и освободить ее. Гвендолен представила себя обнаженной перед Фробишером и устыдилась. Хорошо, что он не умеет читать мысли.

Гвендолен закрыла глаза, опасаясь, что после треволнений вечера заснет не сразу, но, не успев полностью додумать эту мысль, погрузилась в умиротворяющее забытье.

Чти день субботний

– Не вижу ничего о драке, – сказала Бетти. Она, зевая, листала воскресные газеты, большую стопу которых еженедельно доставляли на Ганновер-террас. Бетти высматривала в колонках сплетен все, что могло касаться стычки в «Аметисте» в субботу вечером.

Воскресенья в доме Кокеров были неторопливы – день, когда все слезали с бешено кружащейся карусели, ведь даже ночным клубам нужно отдыхать.

– Не понимаю почему, – ворчала Нелли. – Если Британский музей может быть открыт по воскресеньям, почему нам нельзя?

– Мама, это все-таки разные вещи, – сказала Ширли.

– Нет, если уж открыто, так открыто, – сказала Нелли, – а закрыто, так закрыто.

Замечание, которое вообще не имело смысла.

– Не могу поверить, что это не попало в новости, – сказала Бетти.

Она отложила газеты в сторону и начала выскабливать ложечкой одинокое яйцо. Его пришлось варить самой, так как кухарка настаивала на выходных по воскресеньям. Кокеры редко утруждали себя тонкостями воскресного обеда, в отличие от других семей («ле ростбиф», как пренебрежительно называла это Нелли). Ростбиф был для пригородов, для парочек из Пиннера, а не для Кокеров. Кто хочет ростбифа, говорила Нелли, может пойти в ресторан. Конечно, посещение церкви в программу воскресенья тоже не входило. Кокеры все были язычники, хотя Нелли твердо намеревалась исповедоваться перед кончиной – в надежде, что это снимет с нее многочисленные грехи.

– Я думала, Вивиан Куинн был вчера вечером в «Аметисте», – сказала Ширли. – Неужели в его колонке совсем ничего нет?

– Нет, все о новой «Гаргулье», слава богу.

– Кто там был?

– Ноэль Кауард, Вирджиния Вулф, Гиннессы, Ротшильды – в общем, все. Наверняка новизна скоро приестся. Так всегда бывает. Столовая, кажется, по мотивам Альгамбры. Мама рассердится, она давно хотела сделать что-нибудь в арабском духе.

– Ароматы Аравии, – сказала Ширли.

– Не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки?[76]

– Как ты думаешь, у мамы на руках есть кровь? – задумчиво произнесла Ширли. Таким тоном она могла бы сказать: «Как ты думаешь, мама когда-нибудь была в Бродстэрсе?»

– В смысле, убийство?

– Убийство? – эхом отозвалась Китти с насеста у окна, где не спускала глаз с мужчины в саду. Он вернулся. Она прониклась чувством собственницы. Подумывала о том, чтобы спуститься и спросить, чего ему надо. Может, ее? Вероятнее всего, ему нужна Ширли, ее вечно осаждают поклонники.

– Не удивлюсь, если так, – сказала Бетти.

– Убийство? – повторила Китти.

– Когда речь о ней, я ничему не удивлюсь.

– Убийство? – снова сказала Китти и могла бы повторять это слово до бесконечности, но Бетти бросила в нее яичную ложку и попала точно в лоб.

Нелли и Эдит не было видно, но Рамзи наверху колотил по клавишам «ремингтона».

– Осваивает машинопись, – сказала Ширли.

– Хитро, – сказала Бетти. Она переключилась на яблоко, очищая его маленьким серебряным перочинным ножом. Она ела много фруктов, особенно если могла при этом использовать ножичек. Виноград ее не привлекал.

– Мы узнали еще что-нибудь об этой женщине? – спросила Ширли. – Той, что появилась из ниоткуда и спасла человека Фраццини? Она, вероятно, медсестра. Странно, что Нивен ее знает – он сказал «мисс Келлинг» и как-то странно себя повел. Она была вся в крови. Мне вспомнилась Медея.

– Правда?

– Ну или кто угодно из греков. Они всегда под конец по уши в крови.

Бетти не думала о греках, она думала о трагичной кончине прекрасного голубого платья. Из «Либерти». Она его узнала. Чуть не купила такое сама.

– Но спасла ли она его?

– Кажется, он был жив, когда его увозили.

– Ее зовут Гвендолен, – сказала Китти.

– Боже милостивый, – сказала Бетти, – у Китти новый идол.

– Откуда ты знаешь, что ее зовут Гвендолен? – удивилась Ширли.

– Спросила. – Китти пожала плечами.

Она обрела не идола, а героиню. Ведь, в конце концов, ей, возможно, снова понадобится спасение от похитителя. Возможно, от мужчины снаружи в «туфлях соответчика». Теперь он ей наскучил, и она оставила наблюдательный пост, чтобы намазать маслом еще порцию тостов.

– Как ты думаешь, – спросила Ширли у Бетти, – это была та женщина, которую ты видела в машине Нивена на светофоре, та, которую он катал?

– Она не такой типаж. Не из тех, кого катают, скорей из тех, кто возит каталку.

– Хитро.

Бетти беспокоилась не за раненого, а за ножик: она боялась, что его используют, чтобы выковырять пулю, и была рада, когда вместо этого им разрезали скатерть на бинты, а пуля осталась в груди раненого.

Длинная спираль яблочной кожуры змеилась в воздухе, не обрываясь. Бетти бросила ее через плечо, и они с Ширли вгляделись в нее, лежащую на ковре, словно древние гаруспики[77], что пытались извлечь смысл из потрохов.

– Думаю, это «С», – сказала Ширли.

– Может быть, «П», – сказала Бетти. – Знаю ли я кого-нибудь на «П»? Пол – тот американец, нефтяной