Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

На кладбище мальчиков и девочек

Поглядеть на могилы отцовские.

А кладбище – роща соловьиная,

От сиянья солнечного замерло.

Принесли мы Смоленской заступнице,

Принесли святой богородице

На руках во гробе серебряном

Наше солнце, в муке погасшее,

Александра, лебедя чистого.

Солнцем, оказывается, он для нее был, и образ «бегемота, поднявшегося на задние лапы», вполне мог родиться из ревности. Хотя Ахматова всячески отрицала, что испытывала к Блоку нечто большее, чем чувство литературного сродства.

Кто кого больше мучил?

Отношения Белого и Любови Дмитриевны развивались стремительно, но большой радости не приносили. После февральского объяснения в любви в течение весны и в начале лета между ними идет чуть ли не ежедневная переписка – из Москвы в Петербург и обратно, которую Белый назовет «мучительной». Несколько писем Белого по ошибке попали к матери Менделеевой, чему та была несказанно удивлена. Некоторые Л.Д. показывает мужу, с которым непонятные отношения: то ли у них семья, то ли не семья. Такого запутанного любовного треугольника, какой образовался у Белого, Менделеевой и Блока, еще не видывали обе столицы. Белый позже запишет, что Люба «…призналась, что любит меня и… Блока; а – через день: не любит – меня и Блока; еще через день: она любит его – как сестра, а меня – «по-земному»; а через день всё – наоборот; от эдакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги…»

В этом «перебалтывании мозгов» явно больше виновата она, чем он. Сам же Блок (которого Белый называл братом в символизме и по жизни) сохраняет невозмутимое спокойствие, как каменные сфинксы на набережной Невы.

В их треугольнике все трое друг про друга знают почти все. Шила в мешке не утаишь, да они особо и не таились. Когда Белый рассказал Блоку, что они с Любой собираются уехать в Италию, тот без тени каких-либо эмоций ответил: «Что ж, я рад».

Блок, вероятно, знал и то, что Белый снял в Питере квартиру на Шпалерной улице – специально для свиданий с Любовью Дмитриевной.

Л.Д. все в тех же записках «И были, и небылицы о Блоке и о себе» признавалась: «Отношение мое к Боре было бесчеловечно, в этом я должна сознаться. Я не жалела его ничуть, раз отшатнувшись. Я стремилась устроить жизнь, как мне нужно, как удобней. Боря добивался, требовал, чтобы я согласилась на то, что он будет жить зимой в Петербурге, что мы будем видеться хотя бы просто как «знакомые». Мне, конечно, это было обременительно, трудно и хлопотливо – бестактность Бори была в те годы баснословна. Зима грозила стать пренеприятнейшей. Но я не думала о том, что все же виновата перед Борей, что свое кокетство, свою эгоистическую игру я завела слишком далеко, что он-то продолжает любить, что я ответственна за это…»

Она уже не хотела видеть его в Петербурге, но он приехал – за решительным объяснением. Белый вспоминал об этом так: «…я – влетаю на лестницу; вижу, что там, из-за столика, поднимаются: ласково на меня посмотревший А.А. [Блок] и спокойная, пышущая здоровьем и свежестью, очень нарядная и торжественная Л.Д. [Менделеева] …она ставит решительный ультиматум: угомониться. Я – ехал совсем на другое; я думал, что происходит полнейшая сдача позиций мне Блоками…»

Но Блоки поставили перед ним, извиняюсь за каламбур, неприступный блок: удались с наших глаз.

Белый удалился, подумал, подумал и дабы разрубить эту душившую его петлю 10 августа… вызвал своего друга и литературного брата Александра Блока на дуэль!

К барьеру!

Надо сказать, что в роли дуэлянтов побывали многие поэты Серебряного века. Им было о чем спорить, что делить (особенно если это касалось женщин), и литературные разборки часто выливались в вспышки гнева и желание немедленно стреляться на пистолетах или биться на рапирах.

В литературном кафе «Бродячая собака» произошел скандал (1913) между Велимиром Хлебниковым и Осипом Мандельштамом. Хлебников прочитал стихи, которые сочли антисемитскими. Мандельштам взвился и заявил, что он «как еврей и русский оскорблен», и вызывает Велимира на дуэль. Уже выбирались секунданты. Друзья с трудом утихомирили двух поэтов. Дуэль, к счастью, не состоялась.

На собрании объединения «Лирика» (1914), где разбирались стихи участников – «младосимволистов», поэт Юлиан Анисимов указал Борису Пастернаку на то, что тот плохо владеет грамматическими правилами, причем связал это с еврейскими корнями последнего. Пастернака это настолько задело, что он немедля вызвал Анисимова на дуэль. По здравому размышлению тот принес извинения. Они были приняты и стреляться не стали.

Трагикомичный случай. Юная поэтесса Мариэтта Шагинян, узнав, что Владислав Ходасевич якобы тиранит и даже избивает свою жену, послала к нему с письмом пожилую литературную даму. В письме содержался вызов на дуэль и было обозначено, как станут драться – на рапирах. Ходасевич лишь усмехнулся и попросил передать Шагинян, с которой даже не был знаком, что с барышнями он не дерется (1907).

Пожалуй, единственный случай реального применения оружия на дуэлях между поэтами начала века – разборка (1909) между Максимилианом Волошиным и Николаем Гумилевым. Тут как раз впуталась женщина. Гумилев привел в гости к Волошину начинающую поэтессу Елизавету Дмитриеву. Слово за слово, и Гумилеву было предложено удалиться вон. А Лиза осталась… Несколько позже Гумилев умалял ее выйти за него замуж, но получил отказ. Раздосадованный, в собрании поэтов на «Башне» Иванова он публично отозвался о Е.Д. как о падшей женщине и через пару дней был бит Волошиным. Дело могло разрешиться только дуэлью. Стрелялись за городом с 15 шагов. По свидетельству Волошина, из пистолетов едва ли не таких же, какие были на дуэли Пушкина и Дантеса (система «Лепаж», калибр 12 мм, хорошая убойная сила, но точность невелика. Интересно, откуда они достали такую древность? – О.Ш.). Гумилев промахнулся, а у Волошина пистолет дал осечку. Гумилев предложил противнику стрелять еще раз. Тот выстрелил, но тоже промахнулся. Дуэли в ту пору были подсудны. После долгого разбирательства дуэлянты получили смехотворные наказания: Волошин – один (!) день под домашним арестом, Гумилев – семь.

Итак, 10 августа 1906 года Белый вызывает Блока на дуэль. Делает это не лично, а посылает в Шахматово своего доверенного, товарища по кружку «аргонавтов» Эллиса (Льва Кобылинского). Дальше послушаем Любовь Менделееву-Блок, отобразившую эту сцену в своих записках: «…Поэтому, когда явился секундант Кобылинский, я моментально и энергично, как умею в критические минуты, решила, что я сама должна расхлебывать заваренную мною кашу. Прежде всего я спутала ему все карты и с самого начала испортила все дело…

…Встречаю Кобылинского непринужденно и весело, радушной хозяйкой. На его попытку сохранить