Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

с яркими мишенями для стрельбы из лука. Под свисающими с потолка канатами и кольцами лежали пышной горой маты в брезентовых чехлах. У противоположной стены, возле входа, сгрудились брусья, кони, козлы и прочая спортивная скотиняка.

Вдоль длинных стен на низких скамьях расселись молодые мужчины в простенькой одёжке. Бригады содействия милиции прибывали из своих районов и распределялись по мере накопления в усиление подъезжающим сотрудникам уголовного розыска.

Служащие отдела кадров разместились за столами посередине зала. Вели учёт, отмечали прибывших оперативников и выкликали по спискам бригадмильцев, помечая как убывших. Гул голосов то и дело перекрывался громким вызовом.

– Первая бригада… – карандаш скользнул по списку. – Панов, Рянгин – семнадцатая группа. Шаболдин, Исаков, Петлицын! – выкрикнул кадровик.

К столу подошли трое заводских парней.

– Старший – Рянгин, – назначил Колодей.

– Участковый инспектор Камнев!

– Здесь, – веско отозвался находившийся поблизости милиционер.

– Ваша грузовая машина – «Амо-эф-пятнадцать», государственный номер «Гэ-четырнадцать – восемьдесят восемь». Ищите на стадионе. Вот ваши адреса. На месте определитесь с порядком проверки. Следующие. Первая бригада…

Таких мобилизаций старые работники угрозыска не встречали давно. Молодым было и вовсе в диковинку.

– Как в армии, – шепнул Вася, чтобы не слышали прикомандированные, а Рянгин только промолвил: «Ага».

Свежеиспечённая Семнадцатая оперативная группа в составе шести человек покинула спортзал.

– Будем знакомиться, товарищи, – оказавшись на свежем воздухе, опер Рянгин сразу принял важный и решительный вид.

– Участковый инспектор Камнев. Иван Афанасьевич, – добавил, подумав.

Он был из них самым старшим, лет тридцати пяти. С виду деревенский, но обжившийся в городе.

Настала очередь бригадмильцев.

– Жетоны, оружие получили? – осведомился Рянгин.

– Так точно. Из цеха прямо в отдел, из отдела – на сборный пункт, – чётко отрапортовал большеголовый, который выглядел у них вожаком. – Бригадир Пороховской оперативной группы Шаболдин.

– Исаков, – представился тощий, но уверенный в себе остроносый работяга.

– Петлицын, – сказал длинный, чернявый, и сразу насупился.

По заводскому обычаю, когда в цехах огромное количество народа и можно запомнить только фамилию, иного обращения они не ждали.

Распределительный конвейер выплюнул из спортзала очередную группу – с Чирковым и Бергом.

– А быстро тут, – флегматично заметил Эрих.

– Без соли распределяют. – Чирков сунул руки в карманы. – Узнаю кадровую службу.

– Пошли искать наш транспорт.

На стадионе шло движение. Рычали моторы, густо пахло выхлопными газами. На поле закатывались пустые машины, из ворот выезжали гружёные. Того и гляди, попадёшь под колёса.

Группы шли вдоль разномастной шеренги, пытаясь издалека определить свой транспорт, но в пестроте глаза разбегались, и обнаружить можно было, буквально уткнувшись носом.

– Наша, – указал Чирков на голубой фургон с надписью «Хлеб».

– Номер «Гэтринадцать – шестьдесят девять», – сверился Эрих Берг. – Всё правильно.

Панову со своей группой пришлось зайти в конец ряда, прежде чем отыскали красную полуторку «АМО-Ф-15» с лихой надписью «Мясо».

– Как у палача рубаха, – отпустил Исаков.

– Наш – сразу видно, – горделиво подчеркнул Вася и своим авторитетом пресёк шуточки в зародыше.

Участковый, который знал, куда ехать и как подъезжать, сел в кабину. Остальные забрались в кузов. В фургоне было сыро, темно, пахло убоиной. По стенам на цепях болтались крюки. Машину срочно пригнали с комбината, не приводя в порядок, а только бросили на пол несколько досок, чтобы было, куда присесть.

Захлопнули дверь и очутились во мраке. Рянгин стукнул ладонью по кузову. Мотор зарычал, машина затряслась, потом дёрнулась взад-вперёд, закачалась. Наверное, куда-то поехали.

Пять параллельных улиц – Плуталова, Бармалеева, Подрезова, Подковырова и Полозова – образовывали на Петроградском острове кварталы, с Гражданской войны и разрухи печально известные временным заселением незарегистрированных граждан. Колодей и Бодунов могли бы припомнить, как с боем вышибали из подвалов и руин отчаявшихся тёмных субъектов, которым нечего было терять, и они отстреливались до последнего патрона.

Такое было время. Деревянные постройки после революции разобрали на дрова нуждающиеся граждане. Опустевшие дома скоро обветшали и треснули без человеческой заботы. Они разваливались сами по себе и быстро – год безлюдья шёл за четверть века нормальной эксплуатации. А таких годов в Петрограде было два – 1918-й и 1919-й. Для тех, у кого это происходило прямо на глазах, слово «разруха» сделалось наполнено зримым, проверенным на ощупь смыслом, и в устах этих людей имело вес.

С тех пор минуло десять лет крепкой власти и советского строительства. Останки умерших домов снесли, мусор вывезли. Но пережитки прошлого вцепились в уцелевшие флигеля и каретники, как грибница в трухлявое дерево, при новой экономической политике распространяя в сердце города сладковатый смрад морального разложения, финансовой нечистоплотности и неизбежно связанного с ними насилия над личностью и телом. Петроградская сторона кишела заведениями самого разного назначения. Рестораны и ресторанчики. Многочисленные публичные дома. Мелкие ночлежки, в которых гуляки могли не только лишиться кошелька, но зачастую – получить постель, закуску и дефицитную в предрассветный час выпивку. Под землёй пролегали извилистые подвалы, в которых потерявшие реальность утром с удивлением обнаруживали самих себя, а иногда их находил дворник и вызывал труповозку. На такой подкормке возрастали пережитки прошлого и, подобно грибам, размножались, маня на тусклый огонёк дешёвого порока одураченную молодёжь. Всё было в руках частника.

Не счесть, сколько было погублено юных душ. Далеко не все сумели перековаться под молотом исправительной системы и встать на рельсы, ведущие к созидательной жизни. После угара НЭП свернули, но зловонная копоть осталась. Из мест лишения свободы на затхлое пепелище возвратились те, кто помнил старые времена и алкал продолжения банкета любой ценой.

Оперативники ожидали встретить кого угодно и были готовы ко всему. Когда фургон перестал трястись, а дёрнулся и замер, возникла догадка – всё, приехали.

Вася попробовал открыть двери, но не нашёл ручек. Замок был один и снаружи. Мясу внутри отпираться было ни к чему.

С хлебушком, вероятно, было то же самое.

«А хорошо придумано, – смекнул Вася. – Пока конвой снаружи не откроет, задержанные не выберутся».

Лязгнул запор, участковый отворил двери.

В тёмном фургоне ехалось лучше, чем в открытом кузове зимой – Васе доводилось так ездить, – но всё равно было не по себе.

Оперативная группа выбралась наружу. Машина заехала в открытый двор дома 17 по улице Подрезова. До разрухи он был полностью замкнут, но наружное строение с воротами разобрали ввиду необратимого упадка. Ныне жилой комплекс представлял собою пятиэтажное здание с парой двухэтажных флигелей, пристроенных друг к другу буквой «Г» слева и углового дома 15 справа – четырёхэтажного, с эркерами, башенкой и мезонином, куда при царе пускали малоимущих жильцов, а после Революции жильцы во всём доме сравнялись.

Фургон «Мясо» встал у флигелей, потому что в глубине дворика, ближе к дверям, уже торчал фордовский