Алатырь Евы - Янина Олеговна Корбут

– Но ты же сама…

– Я не хочу мстить, я хочу его наказать. Для мстителя достаточно знать, что обидчик страдает. Мне хочется, чтобы он осознал свою вину и понес за нее заслуженное наказание. Если мы просто убьем его, разве не станем такими же преступниками?

– Ты все говоришь правильно, но у нас может не быть времени.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты знаешь, что он сделал с Данилой?

– Виктор? С Данилой? – Кровь приливает к лицу, я сильно волнуюсь только при упоминании его имени. За эти пару дней Виктор больше не заговаривал о нем, и я решила, что буря миновала. – Нет, а что случилось?

– Теперь он его лечащий врач. Твой муж назначил ему какие-то новые препараты, а вчера я слышала крики, видела, как его вели в закрытое отделение. Сегодня спросила у постовой медсестры, что случилось. Оказывается, Данила едва ли не набросился на Виктора – правда, все это со слов самого Виктора… Думаю, Данила что-то сделал, чтобы помочь нам, а твой муж…

– Господи… Он решил, что я что-то чувствую к этому парню. Марго умудрилась наговорить ему всякой чепухи, и у Виктора случился приступ бешенства. Из-за этого я так долго не приходила. Боюсь, теперь он начнет мстить не только Даниле, но и нам.

– Тем более надо действовать! Он так смотрит на меня во время обходов… Я боюсь, что он начнет давать такие лекарства и мне тоже.

В этот момент сестра бросает на меня умоляющий взгляд, а я вспоминаю, сколько раз Виктор угрожал сделать это. Слава богу, Зоя об этом не знает.

В здании неожиданно и пронзительно начинает выть пожарная сигнализация. В ответ из палат доносятся встревоженные голоса, крики. Я слышу нарастающий ропот и шум в коридоре. Зоя встревоженно смотрит в окно, пытаясь понять, что происходит. Выглядываю – мимо двери пробегает Марго и охранник с выпученными глазами.

– У вас что-то горит? – с удивлением спрашиваю я у Марго.

– Пока не знаю, но сигнализация сработала. Воняет уже прилично. По инструкции, мы должны всех вывести на улицу.

Охранник кивает:

– У нас уже как-то лет пять назад был поджог, еле успели потушить. Там за больницей наркоманы кучковались, может, хотели лекарства стырить при пожаре. Хрен знает.

– Так тревога ложная?

– Проверяют сейчас.

В коридоре и правда стоит горьковатый и тревожный запах гари, как будто жгли что-то резиновое. Он едкий, ощутимый.

Денис как заполошный носится туда-сюда, отдавая распоряжения. Хватает за руку Виктора и просит идти с охранником. Видно, что муж не хочет, но в данной ситуации его желание сидеть возле меня в палате будет выглядеть как минимум странно.

– Ева, собирайся, мы пойдем на улицу, – делает он попытку увлечь меня за собой. – Подождем там.

– Я не брошу Зою! Если что-то случится, сама выведу ее.

По коридору под надзором врача из острого отделения и двух санитаров идут пациенты, среди них я вижу Данилу.

Данила проходит совсем близко возле меня, в какой-то момент я чувствую, как его теплая рука находит мою. Он что-то кладет мне в ладонь. Инстинктивно зажимаю пальцы. В кулаке что-то железное.

Решаюсь незаметно разжать ладонь только в палате, пока Зоя продолжает высматривать за окном пожарные машины. Это кулон Алатырь, я видела такие в сувенирной лавке в парке. Обратная сторона кулона оформлена в виде внутренней стороны щита.

Если я правильно помню, главная задача этого талисмана – противостояние болезням и злу. Когда мы только собирались в Алатырь, я пыталась найти в Сети информацию о городе, а мне выдавало изображение круглого кулона в виде восьмиконечной звезды с острыми лучами внутри.

В этот момент я почему-то думаю о том, что Виктора сейчас нет рядом. Пожарная тревога может сыграть нам на руку. Нужно хватать Зою и бежать… Тут же приходит мысль, что далеко мы не убежим. Ох, сколько раз я вот так думала о том, что терпят только дуры, что уйти проще простого. Чего тут ждать? Тебе плохо? Беги! Только никто не говорит о том, что бежать лучше с чемоданом вещей и солидным банковским счетом. А еще неплохо бы бежать, когда есть куда. Бежать в никуда обычно крайне затруднительно, особенно если ты изнеженный городской житель, привыкший к комфорту, а не к скитанию по лесам.

Наконец все понемногу успокаивается: голоса становятся тише, вскрики – реже. Выглядываю из палаты еще раз. Вижу, что Виктор уже вернулся и разговаривает с Марго у ее стола.

– Еле нашли, что горит. Кто-то поджег бумагу в лаборатории. Не представляю кто, если замок закрыт, а все наши психи на местах. Туда же еще нужно было как-то зайти. Охранник говорит, никого не видел.

– А туда можно попасть как-то иначе, минуя вход? Может, посторонний кто-то, – обращаюсь я к Марго.

– Посторонний? При мне такого не было. Не знаю, кому придет в голову забираться в сумасшедший дом ночью, чтобы жечь там бумагу.

– Психу? – предполагает Зоя, и в этот момент я склонна с ней согласиться.

– Точно! – спохватывается Марго. – Надо позвонить, чтобы психов наших в палаты возвращали: чего им там мерзнуть в приемном?

В любом случае все рады, что опасность миновала. Правда, к зданию больницы уже успели подъехать две пожарные машины, они должны удостовериться, что больше нигде ничего не дымит.

Из туалета выбегает охранник, кидается к Виктору:

– Вот почему у нас пахло! В мусорном бачке тлел окурок, кто-то засунул его в презерватив, вот резиной и тянуло.

– Они тут что, совсем с ума посходили? – хватается за голову Денис. – Сейчас нас проверками затравят. В лаборатории горит, тут горит…

Виктор показывает на часы и делает мне знак сворачивать общение с сестрой. Я крепко обнимаю Зою, чувствую ее худенькие плечи. Она всегда была чуть худее меня, но сейчас я так измотана, что мы с ней сравнялись. И теперь, с заостренными скулами и огромными глазами, похожи еще больше.

Стекло и слезы. Ночь трагедии

Я вешаю Алатырь на шею – если Виктор спросит, скажу, что мне его подарила Зоя. А ей… не знаю, придумаю что-нибудь, если успею, конечно.

Мне хочется, чтобы что-то от Данилы было со мной, если сегодня или завтра меня не станет. Получается, так бывает. Ты просто однажды встречаешься глазами с человеком и понимаешь, что он твой навсегда, до кончиков ресниц, до комка в горле, до вмятин на ладонях, что оставляют ногти, когда очень