Девушка для услуг - Сидони Боннек

Джеймс приближается и произносит, добавив голосу спокойствия и глубины:

– Emmylou, go down! Вы должны слезть с окна.

– Если вы не отпустите меня домой, я найду способ убить себя.

Джеймс обращается к Монике:

– Рано или поздно она наложит на себя руки, ей нужно вернуться домой.

– С моим ребенком?!

Моника не может в это поверить. Какое оскорбление!

– Never![59]

Она осыпает Джеймса ударами и кричит:

– I hate you! Ненавижу тебя!

Я повторяю, наклонившись над пустотой:

– Я спрыгну, я больше не могу, я спрыгну, я больше не могу…

Я полна решимости. И почти не играю: я так измучена, что самоубийство кажется мне лучшим выходом. Оно будет не больнее всего того, через что мне здесь пришлось пройти. Думаю о смерти как о вполне возможном конце. Это роскошь – иметь возможность самой написать последнюю главу своей жизни. Опыт человека, доведенного до крайности и делающего выбор. Джеймс умоляет меня:

– Пожалуйста, не двигайтесь! Я помогу вам спуститься. Внимание! Я подхожу. Позвольте мне это сделать.

Они думают, что спасли своего ребенка, а я думаю, что спаслась сама. Мы все выиграли, ведь так? В тот момент, когда я ставлю ногу на кровать, Моника поднимает руку. Я не успеваю посмотреть, что она держит, но чувствую острую, сильную боль – как от занозы, которая мучила меня неделями, вонзаясь то тут, то там, терзая мое тело. Сейчас она прошла через шею. И что-то мне порвала.

В полной тишине волны накатывают на белый песок, а затем, когда море отступает, слышна песня тысячи маленьких камушков, которые оно уносит в свое чрево. Это его сокровище, его пища. Движение бесконечно, оно убаюкивает. Мне хорошо, я плыву, я – морская вода, я – мириады песчинок, я – дождь, который проливается на землю, я – солнце, пробивающее себе путь сквозь тучи. Все это я. Крики. Я очень большая, я огромная, никто не может меня схватить, я царю над всем. Я – природа, я – жизнь, я – весь мир. Вопли. Черное небо. Градины играют другую музыку, невпопад. Мне очень холодно. Я совсем маленькая, я обхватываю себя руками. Дрожу. Слышу скрежет мебели по полу. Внизу как будто кто-то дерется? Я прилагаю неимоверные усилия, чтобы выйти из летаргии, пытаюсь напрячь мышцы. Я хочу знать. Но мои веки опять слипаются, рот слишком вялый, и мысли вновь обращаются к побережью.

Открываю глаза. Не вижу ни обоев с дикими зверями, ни окна. Не вижу ничего. Вокруг меня тьма. Не знаю, где я. Звуков не слышно. Впечатление, будто я нахожусь на дне колодца. Чувствую зверский голод. У меня словно дыра в желудке, куда я могу провалиться вся, без остатка.

Холод внизу подсказывает мне, что подо мной голая земля. Сколько времени я пролежала на ней? Где я?

Вытягиваю руки вперед, чтобы нащупать стену, какой-нибудь ориентир. Левую руку пронзает адская боль. Я вспоминаю ограду, зубья, разорвавшие мою плоть. Сколько дней мою рану не дезинфицировали? Не меняли повязку? Сколько она уже гноится? Я нюхаю руку. Она пахнет Ириной. Я гнию заживо. Заставляю себя сделать несколько микроскопических движений, только чтобы почувствовать свое тело. Я открываю-закрываю рот, облизываю нижнюю губу; у нее горьковатый, металлический привкус крови. Здоровой рукой я трогаю ее – она мокрая на ощупь. Как и лоб. Мои пальцы с опаской ощупывают голову и проваливаются в щель: у меня в черепе дыра. Боль, которая таилась несколько часов, вырывается на свободу во всей своей злобе. Я вся в крови, она повсюду. Да что же они со мной сделали?!

Мои пальцы скользят по шее… я нащупываю какой-то плотный комок под кожей. Снова чувствую, как на меня обрушивается рука Моники. А дальше – провал. Удар ножом, инъекция? Потом я, должно быть, ударилась головой. Она – мать ребенка, которого я ношу, но ее ничто не останавливает.

Инстинктивно кладу руку на живот, но я далека от мысли «ах, мой ребенок». Я его никогда не хотела и никогда не захочу! Крупные слезы катятся по моим щекам, но они не приносят облегчения, а прожигают кожу, как раскаленный гравий. Я не знаю, каково это – иметь ребенка, и не хочу этого знать. Черт возьми, да где же я?

Сажусь, опираясь на раненую руку. Она отвечает мне взрывом боли. Прижимаю пальцы ко рту и чувствую зловоние прогорклого масла, гноя, крови и плесени. Моя незалеченная рана. Я гнию. У меня ломит все тело. С трудом встаю… Покачиваюсь… вот-вот упаду. Вытягиваю здоровую руку перед собой и иду вперед. Ищу опору. На восьмом шаге мой средний палец упирается в твердую поверхность. Миг облегчения посреди паники. Я опираюсь ладонью о стену, потом прислоняюсь к ней спиной. Глубоко дышу, чтобы успокоиться.

Где они меня заперли? Прижимаю ухо к стене. Ни звука. Меня полностью изолировали? Не представляла, что можно быть еще более одинокой, чем в эти последние четыре месяца. В темноте я не вижу двери. У меня ощущение, что я погребена заживо. Запах плесени наводит на мысль о подвале. Я боюсь того, что могу обнаружить среди этих ледяных стен. Я боюсь замерзнуть, и этот страх хуже самого холода. Я хочу держаться у стены, прижимаясь к бетону, пока кто-нибудь не придет за мной и не успокоит, я буду послушной, обещаю, только выведите меня на свет! Я притворюсь, что все хорошо.

Но я знаю, что этого не будет, что все изменилось.

Решаюсь сделать еще несколько шажков. Это прыжок в пустоту, у меня нет никакого ощущения пространства, я боюсь упасть, ушибиться, боюсь своего страха. Мне кажется, что я делаю гигантские шаги, а на самом деле преодолеваю всего несколько сантиметров. Внезапно кончики пальцев что-то задевают, и рука начинает дрожать. Это другая кожа. Конечно, они узнают друг друга. Эта кожа – холодная и мягкая. Из моего горла вырывается крик – безумный, хриплый. Чужая кожа не реагирует. Я отступаю назад. Я больше не смею ни шевелить пальцами, ни протягивать руку. Здесь лежит тело, лежит труп.

Кромешная тьма, в которую я погружена, усиливает мой ужас, измученное сознание рисует лица, силуэты, я представляю себе девушек, которых видела в резиденции. Дори? Нэла? Что они с вами сделали? Но тут я чувствую едва уловимое тепло. Двигаю правой рукой, чтобы определить, откуда оно исходит. Мои пальцы снова касаются чьей-то кожи. Но это не мертвая кожа – она живая, она дышит.

– Кто это? – слышится слабый голос.

Я