Девушка для услуг - Сидони Боннек

Мои глаза вдавливаются внутрь, тело переносится в параллельное пространство, где все выглядит гигантским, недосягаемым. Голоса санитаров доносятся откуда-то издалека. Я чувствую, как они теребят мою руку, копаются в ней, извлекают осколки камешков и кусочки листьев, которые попали в рану при падении. Анестезирующий газ не уменьшает боль, он только отодвигает ее, она будто парит где-то в другом месте, я никогда такого не испытывала, я больше не владею собой. Санитар снимает с меня маску и вытирает кровь с лица. Я хочу сказать им обоим: «Please, пожалуйста! Меня держат здесь взаперти, мучают! Увезите меня в больницу!» Но я не могу встретиться с ним взглядом, не могу ничего произнести: у меня точно вата во рту и губы онемели. Мне говорят: «Все будет в порядке. Отдыхайте». Медики прикидываются, будто ничего не понимают. Слово Холли весит больше слова Кристины. Это Холли помешала им отвезти меня в больницу. Мы подчиняемся богачам. Санитары продолжают давать рекомендации. Нужно каждый вечер дезинфицировать руку и делать перевязку. Ладонь изрезана, заживление тканей займет несколько недель. Я говорю им: «Я беременна! I’m pregnant!» Они не слышат.

Я поднимаю левую ногу и со всей силой пинаю одного из них. От неожиданности он ударяется головой о стенку машины. Я не хочу здесь сдохнуть. Второй тип тут же хватает меня, надевает маску на лицо, запах газа усиливается. Я не могу пошевелиться; язык отяжелел и западает внутрь. Я заперта в собственном теле.

Меня вырывают из сна руки моего хозяина. Спросонья не могу понять, чего он хочет – разбудить меня или задушить? – но внезапно все становится ясно; я чувствую, как его пальцы сжимают мою шею, слышу его искаженный яростью голос:

– Crazy, crazy, ненормальная!

Он трясет меня. Вся его воспитанность испарилась. Я пытаюсь говорить, но звуки не выходят из горла, он не дает мне дышать. Впервые у нас с ним такое жестокое соприкосновение, когда я нахожусь в полном сознании. И все же я предпочитаю открытую агрессию при свете дня регулярным изнасилованиям в темноте своей комнаты. Пытаюсь поймать его взгляд; он просто обезумел от гнева. Неужели он меня задушит? Но Джеймс разжимает руки и закрывает ими лицо.

– Что мы наделали? Неужели это начнется снова?

Начнется снова… О чем он говорит? Он похож на ребенка, который ждет утешения. Я застываю. И думаю только об одном: нельзя распалять его бешенство. Я не хочу умереть из-за его безумия. Джеймс снова смотрит на меня и спрашивает:

– Что ты сделала с моей женой, freak, идиотка? Она только что потеряла ребенка, а ты на нее нападаешь?!

Я не верю своим ушам. Эти люди заняты только собой. Я для них – просто живот, пустое место, нищая девчонка из Франции! Его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего, я вижу его сжатые челюсти, его налившиеся кровью глаза. Чувствую, как в нем снова закипает ярость, его руки снова хватают меня за шею, и тогда я говорю очень спокойно:

– Осторожно, ребенок…

Он резко разжимает пальцы. Я нашла к нему ключ. Он встает и уходит.

Неподвижно лежу на кровати и прислушиваюсь к звукам внизу. Пытаюсь уловить голосок Саймона. Кто о нем сейчас заботится? Отец разъярен, мать в отключке из-за наркотика, который я ей вколола… Я переживаю за Саймона. Почему он попал в эту семью? И кстати, к какой семье он принадлежит? К семье Джеймса или к семье Виржини? Как Виржини может жить без своего сына? Может, если тебя изнасиловали, все обстоит иначе и ты не так привязываешься к ребенку? Нет, я в это не верю. Она спрашивала меня о Саймоне, именно о нем, и просила прислать его фото. В ее словах чувствовались любовь, нежность, ощущалась очень тонкая связь, которую не может скрыть даже самая плотная почтовая бумага. Я заметила, но не придала этому значения, а просто отложила в уголок своей памяти. Однако теперь мне очевидно, что Виржини любит своего сына. Тогда почему она уехала? Чего боялась?

Я не слышу Саймона. Смотрю на будильник. 16:34 – в это время он должен быть дома. Так где же он? Кому его доверили?

Я разглядываю потолок своей комнаты, и у меня ощущение, что он сжался. Он стал меньше пола. Знаю, что такое невозможно. Однако вижу это собственными глазами: стены кверху постепенно сужаются. Замечаю, что наверху обои отклеились и ходят волнами, нарисованные звери шевелятся, словно их выпустили на волю. Над моим письменным столиком расхаживает по нарисованным джунглям гепард с ощеренной пастью, его дикая грация завораживает. Неужели они продолжают пичкать меня наркотиками? Дают мне что-то? Моя комната ожила и готова меня сожрать.

Она голодна.

Я просовываю руку между подушкой и наволочкой и достаю медицинскую карту Ирины, которую украла из кабинета Джеймса. «Irina Popescu, 19 ani»[54]. Есть также дата: 20 июня 1994 года. Я не удивляюсь, видя ее анализ крови: мне тоже пришлось его сдать, чтобы удовлетворить требования будущих хозяев. Хорошее здоровье было обязательным условием этой работы. Меня тогда ничто не насторожило. Все-таки мне предстояло заботиться о детях, Джеймс с Моникой меня не знали, а это какая-никакая, но гарантия. Я просматриваю каждую строчку результатов анализа Ирины – он хоть и на румынском, но мне удается понять несколько слов:

VIH: negativ

Tată de hemoglobină: 12,1 / 13,4 / 15,1 g/dL

Teste de fer (feritină serică, saturație și transferină): 50 / 140 / 170 µg/dL

Analiza genetică pentru a identifica mutații specifice în genele globinei (gena HBB pentru beta-talasemie): negativ

ВИЧ, гемоглобин, железо… и вдруг это слово – талассемия, болезнь Льюиса, наследственная болезнь…

Теперь все ясно. Они хотели убедиться, что мы не являемся носителями дефектного гена, а значит, не можем его передать; мы физически здоровы и способны к деторождению. Свежая кровь. Какой кошмар! Так, значит, все дело было в этом анализе? Мне следовало его прочитать – сделать усилие и расшифровать результаты, а не бездумно выполнять требование моих потенциальных богатеньких хозяев. Да, месье, да, мадам. Это совершенно естественно, месье, все, что вам угодно, мадам. Анализ крови – разрешение рожать детей для этой психованной семейки. У Ирины не было гена талассемии, она была пригодна к использованию. Но тогда что с ней случилось? Что они с ней сделали?

Внезапно дверь в мою комнату распахивается. Я инстинктивно закрываю глаза. По запаху застарелого пота узнаю Джона, доктора. Чувствую, что он