Девушка для услуг - Сидони Боннек

верха, это невероятно. У меня вспышка радости, выброс адреналина, мои ноги – как два крюка, обхватывающие камень, еще никогда я не чувствовала себя такой ловкой. Изо всех сил отталкиваюсь ногами и одним броском закидываю левую руку на верх стены. Меня пронзает страшная боль, я будто лишилась конечности. Мою руку что-то проткнуло насквозь, ладонь парализовало, сотни острых зубцов впились в мою кожу, в нервы, в сухожилия… Меня словно укусило какое-то чудовище, и мое тело готово соскользнуть вниз. Через несколько секунд я повисну на одних пальцах. И моя плоть разорвется. Мне нужно освободить руку. Я вспоминаю пляж. Вспоминаю отца, который что-то мастерит рядом со мной, вспоминаю нас с Морганой, устроившихся у нее на кровати, и мать, изредка с нежностью поглядывающую на меня. Я вспоминаю всех, кого люблю, и вырываю руку из пасти.

Кровь капает мне на лоб, заливает глаза, течет по носу, затекает в рот, она очень густая. Не хочу видеть рану, которая поглощает меня целиком, я вся превратилась в одну сплошную боль. Не могу спуститься, рука не действует, и я застряла наверху. Внезапно раздается крик. Внизу у стены стоит Кристина. Ее лицо искажено ужасом. Она спрашивает:

– Can I help? Я могу помочь?

Я не отвечаю – нет, она ничем не может помочь. Боль парализовала меня; ноги и здоровая рука не слушаются; я падаю на землю, покрытую листьями и щебнем, который не заметила раньше. Это адская боль – основной удар приняли на себя спина и ягодицы. Кристина встает на колени рядом мной, она все в той же просторной черной одежде, как будто все время носит траур. Я так и не осмелилась спросить ее, в чем причина. Помощница Холли и Митчела осматривает мою рану и заключает:

– It’s bad, really bad, это очень серьезно.

Я прошу ее:

– Пожалуйста, пойди домой, вызови «скорую».

Она колеблется. Тогда я кричу:

– Скажи им, что я беременна!

Ее лицо искажается.

– Pregnant! Я беременна от этих психов, Кристина!

Она так и стоит на коленях рядом со мной, словно придавленная к земле. Здоровой рукой я дотрагиваюсь до ее пальцев и говорю как можно мягче:

– Кристина, вызови «скорую», пожалуйста.

Это мой единственный выход. Я смотрю, как она медленно поднимается и идет к дому. Смотрю – и вижу свою мать, беременную моей младшей сестрой. Ее тонкий силуэт, отягощенный большим животом. У Кристины такие же движения. Она что, тоже беременна? Я зову ее:

– Кристина!

Я кричу:

– КРИСТИНА!

Она не оборачивается.

Я лежу на спине, по-прежнему не решаясь взглянуть на свою руку; я знаю, что она превратилась в ошметки. Не хочу видеть это, мне недостает смелости. Я мечтаю об объятиях своей матери – мать ворчливая, усталая, но всегда рядом, если мне плохо. Знала бы она, как нужна мне сейчас! Надеюсь, Кристина вызовет «скорую». Мне бы только оказаться в машине, а я уж сумею рассказать санитарам о беременности, о моих чокнутых хозяевах, о наркотиках, о фальшивых соседях, об этой общине ненормальных кровных родственников. Они защитят меня, я уверена. Это же медики, они давали клятву. Мне надо уехать раньше, чем обнаружат Монику. Я даже боюсь вообразить, на что способна эта женщина и ее родичи-«соседи». Наверное, она сейчас лежит на полу в кладовке, одуревшая, со шприцем в шее. С наркотиком в крови. Она проспит часа два или три, за это время я уберусь отсюда. Неужели Кристина тоже беременна? Да, в ее доме есть детская без всяких признаков жизни, все игрушки упакованы в пластик, но ведь ее хозяева, Митчел и Холли, – они такие славные… Нет, только не они! Митчел – веселый и внимательный сосед, открытый и дружелюбный человек… Я представляю себе, как он лежит на Кристине, насилуя ее столько раз, сколько необходимо для зачатия ребенка. Одинаковые дома, одинаковые методы?

Я слышу вой сирены. Это сирена то ли полицейской машины, то ли «скорой». Не знаю, радоваться мне или волноваться. Вижу, как открываются ворота, звук сирены приближается.

Чей-то голос говорит:

– Эй! Эй! Сюда!

Но это не голос Кристины. За деревьями мне не видна машина, но я догадываюсь, что она въехала внутрь и остановилась. Мужской голос спрашивает:

– Это здесь? Вы нам звонили?

Обращается ли он к Кристине? Ему кто-то отвечает. Я больше не могу… мне так плохо, помогите! Шаги приближаются. Мне страшно, но я смеюсь, мне становится легче, и я мочусь прямо под себя. Подходят двое мужчин в голубых комбинезонах, я улыбаюсь им.

– How are you, young lady? Как вы себя чувствуете, юная леди?

Я готова расцеловать их. Готова все им рассказать. Но я удерживаю слова, которые рвутся наружу. Сначала пусть перенесут меня в свою машину, нужно выбраться из этого сумасшедшего дома. Они перекладывают меня на носилки и поднимают. Осматривают мою руку, быстро говорят о чем-то между собой, я улавливаю несколько слов: hand, surgery – «рука», «операция». Еще несколько метров, и все закончится. Я вижу большую белую машину с красной полосой на боку и надписью «скорая помощь»; это кладет конец всем моим сомнениям. Однако, разворачивая носилки, санитары громко сообщают кому-то:

– It’s fine, we’ve got her back! Все в порядке, мы ее забрали!

Я ищу глазами Кристину. Но за окошком «скорой» появляется другое лицо. Это Холли.

Ледяной взгляд. Я никогда ее такой не видела. Боль становится сильнее. Дверца захлопывается. Один из санитаров остался со мной, он говорит:

– It’s going to be okay, все будет хорошо.

Я этому не верю. Жду, когда «скорая» тронется. Лицо Холли исчезает. Я с надеждой жду звука открывающихся ворот, но ничего не слышу. Машина едет медленно и как будто кружит на одном месте. Затем останавливается. Я вижу деревья и упершиеся в стекло ветки. Мы припарковались в «слепой зоне» резиденции, недалеко от стены, через которую я пыталась перелезть. Шофер открывает заднюю дверцу, забирается внутрь и говорит мне:

– Ну, теперь займемся твоей раной.

У меня щемит в груди, я плачу, как маленькая девочка, и понимаю, что не выйду за ограду. Что они будут лечить меня здесь.

Что они оставят меня здесь.

Один санитар занимается моей изуродованной рукой. Он говорит:

– Дышите как следует, сейчас я продезинфицирую рану.

Ощущение холода парализует мои пальцы и ладонь, это такое облегчение, боль исчезает… Но уже через несколько секунд мне кажется, что моя рука горит в огне, что она поджаривается. Я вою и корчусь от боли. На меня надевают маску. «Дышите, дышите глубже».