Девушка для услуг - Сидони Боннек

Чистота на протяжении четырех поколений… Кладбище, разные имена в семейном колумбарии и одна и та же фамилия у всех членов семьи: Уайт. Одна фамилия у людей одной крови, которые хотят сохранить чистоту. Что это означает? Кто есть кто? Кто с кем?

Я продолжаю читать:

Господи, в Твоем священном молчании на нашу общину опустилась тень. Плод нашего рода, наше возлюбленное дитя, поразил недуг. Мы всем сердцем умоляли Тебя о милости, ища в наших душах скрытые грехи, невольные проступки, которые могли бы тяготеть над всеми нами. Пусть наши родители простят нам, если в своем стремлении к чистоте мы сбились с пути, нам предназначенного. Мы услышали шепот сомнения, в ум наш проскользнул коварный вопрос: не отклонились ли мы в нашем общем рвении от Твоего замысла? Не обернулись ли против нас чистота и данный нами священный обет? Наша плоть начала слабеть, ее сила, вопреки нашему единству, чахнет, как цветок, лишенный солнца.

Льюис – дитя, пораженное недугом. Я поглощаю текст, состоящий из молитв, заклинаний, мои руки дрожат, я прилагаю титанические усилия, чтобы не упасть в обморок.

Перед Тобой, проникающим в умы и сердца, мы осознали свою ошибку, и это осознание породило наши мучения, желание скрыться от чужих обвиняющих взглядов. Мы закрыли двери, воздвигли стены вокруг наших жилищ. Мы решили жить в уединении, чтобы возродиться заново. Явилась свежая кровь, а с ней и надежда, подаренная Твоей милостью, вновь обрести прежнюю чистоту, ту, которую мы так лелеяли и все же утратили. В этом уединении мы надеемся восстановить ее, начать наш род заново, дав новый обет праведности и искупления.

«Явилась свежая кровь, а с ней и надежда, подаренная Твоей милостью, вновь обрести прежнюю чистоту…» Я без конца прокручиваю в уме эти слова. Свежая кровь… у меня ужасное предчувствие.

О Ты, наше прибежище и наша сила, мы ничего от Тебя не скрываем, услышь нашу правду. Одна из нас, дорогая нашему сердцу, умерла. Мы не смогли ее уберечь, она погасла, как свеча от дуновения ветра. Господь наш, мы умоляем Тебя о прощении, признаем свое бессилие и вверяемся Твоему милосердию. Дай ей покой, а нам – искупление.

Кто в этой книге говорит от имени общины? Кто из обитателей «Хидден-Гроув» играет роль посланника и регулярно приходит в пятый особняк, чтобы внести очередную запись? Бог в прямом эфире. Не об этом ли мне говорил Джеймс? О близости протестантов к их Богу, о том, что они не нуждаются в священнике, чтобы исповедоваться? Об отсутствии покаяния и немедленном прощении, полученном от Бога, который сам отпускает грехи?

О Господи, защити наше учение, плод Твоего Божественного вдохновения, отражение Твоей бесконечной мудрости. Оно – звезда, ведущая нас через тьмы сомнений, якорь, поддерживающий нашу веру посреди жизненных бурь. Да будет оно всегда верным Твоей воле, незыблемым, как скала под Твоим небом, неизменным и чистым, как восходящая заря.

«Наше учение»? Эти психи – ненастоящие протестанты, они извратили свою религию, чтобы оправдать собственное безумие. Это все равно что написать свое личное евангелие. Евангелие от Уайтов. И это началось четыре поколения назад… Я глазам своим не верю.

Господи, в наших душах живет смутная тревога, одна из нас нарушила священный договор, который всех нас связывал. Ее отступничество открыло брешь, через которую снова сможет проникнуть зло, подвергнув наши тела и души суровому испытанию. О Господи, защити нас от этой беды, избавь нас от мук нового испытания и даруй нам Свое прощение, чтобы мы могли снова жить в свете Твоей Божественной истины.

О каком договоре идет речь в этом отрывке? Десятки и десятки страниц исписаны одним и тем же почерком – единственный голос этой секты сбрендивших фанатиков.

Снизу доносится какой-то шум.

Я выхожу из комнаты и как можно тише проскальзываю в помещение, которое у нас в доме служит хозяйской спальней. Там я сразу бросаюсь в пустую гардеробную. Закрываю за собой раздвижные двери. Сжимаюсь в комок, сердце бешено колотится, к горлу подкатывает рвота. Я крепко зажмуриваюсь, чтобы лучше слышать. Раздаются шаги, скрип открывающейся двери, а дальше – ничего. Неужели мне послышалось? Я снова открываю глаза. Сквозь ажурную перегородку проникает свет: в комнате нет ни кровати с толстым матрасом, ни кашемирового пледа, есть только большое кресло. Я вижу металлический каркас с двумя горизонтальными подставками. Сиденье из серого пластика. Я не верю своим глазам. И однако сомнений нет: это гинекологическое кресло с двумя скобами для ног, чтобы выставлять на обозрение врачу свои половые органы. Я выбираюсь из гардеробной, обхожу кресло и иду в ванную комнату. Там стоит тележка с медицинскими принадлежностями: я узнаю смотровое зеркало и хирургические инструменты. Внезапно комната опрокидывается, я больше не чувствую, где верх, где низ. Медленно оседаю на пол, мне нужно лечь. Вокруг меня ходит Моргана, ее спутанная грива заплетена в косы с гнилыми лианами вместо лент, она как будто только что восстала из гроба. Ирина стоит на четвереньках в моей комнате и пишет: «Я знаю, зачем я здесь»; она оборачивается и смотрит на меня: у нее пустые глаза и круглый живот, из которого тянутся наружу две маленькие ручки; входит Джеймс, его огромная тень опережает его, она овладевает мной, и на меня снова накатывает тошнота. Виржини противно хихикает, раскинувшись на диване; Эдвидж семенит по кладбищу между матерью и няней, поворачивается то к одной, то к другой и зовет их обеих: «Мама!» Холодная ярость вырывает меня из моего бреда, холодный озноб бежит по спине. Это невозможно. Невозможно, чтобы Виржини ничего не заметила. Она не могла не заметить странное поведение наших с ней хозяев. Почему она мне ничего не сказала? Почему не остановила? Гнев прибавляет мне сил, я встаю и выхожу из комнаты. На лестничной площадке прислушиваюсь – тишина. Я бросаюсь вниз. Мне хочется бежать из этого сумасшедшего дома.

Письмо было отправлено вчера.

Сегодня Рождество. Гирлянду из лампочек, которой мы с Льюисом украшали елку, попивая горячий шоколад, снова зажгли. Теперь я никогда не бываю одна. В доме всегда есть Джеймс или Моника: на кухне, в гостиной или в кабинете. Всегда где-то рядом. И они сторожат входную дверь. Я больше не вижу сумки Моники, пульт от ворот тоже исчез. Изображаю старательную помощницу, с которой нет никаких проблем, ведь через несколько дней все закончится, и я уеду отсюда. Я думаю о родителях, обо