Девушка для услуг - Сидони Боннек

Моргану. Здесь же собралась совсем небольшая кучка людей. Митчел обнимает Джеймса, шепчет ему что-то на ухо – наверное, слова поддержки. Какая-то тщедушная особа, которую вполне можно принять за ассистентку Смерти, машет нам, приглашая подойти поближе. Я совершенно опустошена. Пытаюсь поймать чей-нибудь сочувственный взгляд. Холли, проскальзывая мимо, слегка пожимает мне руку. Мы входим в современного вида часовню. Стены из светлого бетона, балки в вышине образуют свод, как в соборе. Широкий занавес из красного бархата, напоминающий театральный, скрывает стену в глубине. Я больше не могу сделать ни шагу. Вижу, как соседи рассаживаются парами, семьями на стульях, расставленных полукругом. Мне совсем неохота подходить ближе, так и подмывает улизнуть отсюда. Кто-то толкает меня, я оборачиваюсь. Это Моника, она хочет пройти вперед. Я пробираюсь в предпоследний ряд, чтобы не привлекать к себе внимания. Перед алым занавесом снова появляется тщедушная особа. Она наклоняется к Джеймсу, чтобы узнать, все ли приглашенные на месте, готовы ли мы, не ждем ли еще кого-нибудь. Джеймс оборачивается. Не знаю почему, но я делаю то же самое. В часовню входят Джон и Ева. Я не столько вижу, сколько догадываюсь, что за ними идет их помощница Нэла с их маленькой дочкой. Но разве это подходящее место для такой малышки? Они усаживаются за мной. Раздается несколько гитарных аккордов, и женский голос начинает петь об ином мире по другую сторону радуги, о мечтах, которые сбываются. Это детская песенка. Детская песенка в крематории. Это жестоко. Невыносимо. Я узнаю «Over the Rainbow»[47].

Занавес идет вверх. Появляется гроб Льюиса. Маленький белый ящик для человека, которому не суждено было вырасти. На нем стоит фотография в рамке: темные волосы, лишенное красок серьезное лицо и венок из голубых цветочков. Вокруг меня все закрывают глаза и склоняют голову.

– Lord our God, we come to you with heavy hearts, full of pain and sorrow. We know why our dear child was taken from us so soon. Your will is done and we know that love can forgive everything. Grant us the grace to remember Lewis with love and gratitude, and to live each day knowing that your promise of eternal life is true. In the name of Jesus Christ, Our Savior, we pray. Amen.

«Владыка Небесный, мы пришли к Тебе с тяжелым сердцем, полным боли и печали. Мы знаем, почему наше дорогое дитя было у нас отнято так рано. Твоя воля свершилась, и мы знаем, что любовь всепрощающа. Даруй нам благодать помнить Льюиса с любовью и благодарностью и жить каждый день, зная, что Твое обещание вечной жизни непреложно. Во имя Иисуса Христа, нашего Спасителя, мы молимся. Аминь».

«Мы знаем, почему наше дорогое дитя было у нас отнято так рано». Мы знаем… Но что они знают? А еще эти слова, которые я прочитала в Библии Уайтов: любовь все прощает, все оправдывает. Неужели все? Уайты все прощают Богу или это любовь Бога все прощает Уайтам? Но что им прощать? Что они сделали?

Внезапно я перестаю слышать, словно отключаюсь. Я на похоронах Морганы, мое тело сотрясают приступы тошноты. Меня закрыли в особняке, закрыли в резиденции, закрыли в чужой стране. Я в плену. Как уехать, как вернуться домой, в дом, который я так ненавидела, из которого так хотела сбежать? Я сожалею обо всем, позвольте мне вернуться! На последних музыкальных аккордах стена раздвигается. В глубине зияет отверстие, где танцуют языки пламени. Собравшиеся отшатываются с возгласами «ах!»; они словно заглянули в ад. Как можно было такое придумать?! Когда гроб приближается к пылающему костру, Моника теряет сознание. Джеймс успевает ее подхватить и прижимает к себе. Гроб исчезает, занавес опускается. Мой мозг работает как сумасшедший, не желая представлять себе, что будет дальше. Разве может чертов занавес заставить забыть об этом? А эта слащавая музыка… Хуже, все хуже и хуже… Что теперь будет? Моника с Джеймсом встают, медленно идут к выходу и останавливаются у дверей. Чего они ждут? Я пропускаю всех вперед. Sorry for your loss[48]. Люди становятся в очередь, чтобы выразить свои соболезнования. Я оборачиваюсь и вижу Джона, Еву, их помощницу и маленькую девочку. Не знаю, возможно, слезы затуманивают мне зрение, я несколько раз открываю и закрываю глаза и вижу четырех человек, стоящих в ряд; они кажутся семьей. Да нет же, это не четыре человека из одной семьи, это отец, мать, ребенок и няня. Я слышу, как мама говорит:

– Эдвидж, пожалуйста, веди себя хорошо.

Я смотрю на девочку: она маленькая, у нее тонкие темные волосы и зеленые глаза. Похожа она на своего папу? Да. На маму? За исключением длинных волос – не особенно. А на няню? Неоспоримое сходство. Да, неоспоримое.

Джеймс и Моника не стали дожидаться моих соболезнований. Сейчас их окружили наши соседи. Но где родственники? Дяди, тети, кузены, племянники? Дедушка и бабушка умерли. Тогда хотя бы родители Моники – они-то живы, если я правильно поняла его слова в нашем ночном разговоре.

Нас ждет накрытый стол. Та же самая тщедушная особа, лишь наполовину присутствующая в этом мире, берет на себя роль барменши. Я подхожу: здесь предлагают джин и виски. «Нет, спасибо, мне воды, пожалуйста». Есть также закуски и горячие сосиски. Через несколько минут у всех в руках появляются бокалы, голоса становятся громче, атмосфера почти непринужденная. Я в шоке от этого похоронного фуршета: мы находимся на самом дне пропасти. Но стоит спрыснуть происходящее несколькими глотками алкоголя, как жизнь возобновляется! Я прислоняюсь к стене около какого-то зеленого растения в кадке – мы с ним, можно сказать, друзья по несчастью. Мне хочется исчезнуть. Я вижу, даже не глядя, лица, жесты, силуэты, позы. Все эти скорбящие люди ходят взад-вперед, наклоняются над столом, отпивают из бокалов, беседуют, похлопывают друг друга по плечу, утирают слезы. Странное впечатление гармонии и единства… Возможно, это сходство, невольное подражание друг другу – результат того, что люди уже много лет живут в одной резиденции «Хидден-Гроув»? Сочувственные улыбки, печальные взгляды, склоненные головы. Внезапно у меня наступает прозрение. Их черты и жесты слагаются в некий молчаливый танец, продолжающийся с почти незапамятных времен. У всех, кого я тут вижу, есть нечто общее – невыразимое, но притом очевидное; каждый человек здесь является вариацией другого, лишь слегка измененной версией единого шаблона. Они – осколки одного зеркала. Вокруг меня медленно складывается пазл. Девушки-няни похожи на детей, которые похожи на родителей, которые все похожи между